Ты где? – Я в Лифте

Сегодня я спал в заброшенной
мусульманской деревне,
как зверь, как незваный гость,
в доме, из которого уехал хозяин
на своем белом мотоцикле.
Я ходил по домам-куличам,
все испещрены дырами,
проваливаясь в дыры.
Я встретил мужчину, еврея,
он искал свою женщину,
которую потерял в саду.
Это первая живая фигура,
посреди голосов призраков,
которые мне мерещились ночью.

Я пришел к баптистерию,
в нем плавала рыба, много,
старик сушил свою шляпу,
а дети играли на краю.
Я спросил воды – мне дали воды.
Меня спросили – Кто ты?
Я ответил – Турист.
Ты хочешь учиться?
Нет, я уже ухожу.
Я пошел дальше по склону
и увидел, как вдалеке
мужчина целовал женщину,
на куполе, покрывшемся холмом.

В доме, в котором я спал,
все было завешено коврами,
опущенные паруса,
на корабельную палубу.
Я не хотел входить, но было холодно,
мой проводник показал мне, куда не ступать,
где точно провалишься,
И пропал.
Я лег на чужой матрас,
и завернул себя в три одеяла,
покрытые земляной крошкой.
Я сунул ладони под мышки,
с руками крест на крест,
и глядел в потолок.
Свет от дорожных магистралей,
лоснился в пробоинах окон
и заносил под купол гул.
Я вскочил от того, что кто-то
точил когти.
Я услышал собаку.
Я приготовился встретить хозяина дома.
Я замер – и ночь замерла.
Я подумал о всех тех воинах,
которые возвращаются из пустыни,
И не находят свою постель,
Я подумал о том,
почему арабы бросили эти дома,
Я подумал о том, что войны начинаются ночью.
Но я был один, а это голуби,
под крышей точили когти о нишу.
Все уже были тут.
Я лег обратно, мне чудились пауки,
но было понятно – они меня не тронут,
ведь я тоже паук – заполз этой ночью
в долину меж скал
и забился под одеяло.

Утром, проснулся от птиц.
Маршруты машин, там наверху,
не касались меня.
Встал, закурил сигарету.
Подумал.
Это ведь тоже дом,
в покинутом райском саду.

Я оставил хозяину записку,
где благодарил, что остался
этой ночью человеком,
а потом я ушел.

ㅤ

Иерусалим

Я ходил по лабиринту,
изучая перекрестки его ребер.
Я ходил за проводами,
чтобы понять структуру домов.
Я пришел в арабский район.
Старик, с одним из имен Садо,
налил мне кофе.
Другой, чьего имени я не запомнил,
вынес из дома лепешки и кукурузу,
мне в подарок,
потому что я копался в мусоре
в поисках хлеба.
Мы сидели в пещере,
его кафе похоже на катакомбы,
или подземелья первых христиан.
Садо сказал, что его семья
здесь уже тысячу лет,
Садо сказал, что он жил в Швейцарии,
И Швейцария напоминает
древние государства справедливых халифов.
Я поверил ему.
Садо сказал, что не боится, потому что
он всегда правдив с самим собой,
и помнит, что Бог наверху.
Я поверил ему.
Садо сказал, что миром правят злые силы,
и что конец близко.
Сказал, что все обманывают и забыли о смерти.
Но будут за это наказаны.
Я поверил ему.
Мы сидели у железного входа его подземелья.
И говорили на пяти языках.
Он учил меня арабскому.
Потом мы услышали газ.
Я закашлялся – думал проглотил мошку,
Или скарабея,
Или перекурил за арабским кофе.
Но Садо тоже начал кашлять.
Вбежали дети и сказали, что ветер
поднимает воздух по улице,
мы задвинули железные двери,
и забились в дальний угол.
Садо продолжал курить, несмотря на кашель,
а я почувствовал себя замурованной крысой,
ведь выход из кафе всего один.
В зале, куда я до этого не заглядывал,
был компьютерный клуб,
и кабеля пробирались сквозь стены.
Экраны напомнили мне о большом мире,
о камерах, которыми тут все испещрено,
и о девушке-солдатке, которая с голубой звездой,
поцеловалась украдкой с красивым арабом.
Солдаты, кстати, выломали опять чью-то дверь,
буквально на следующей день.
Я попрощался с Садо,
он отказался от денег,
заплачу, когда приду еще.
В Иерусалиме – ночь,
никого:
пустые улицы и закрытые кафе,
здесь нет туристов.

ㅤ

Стена

Я захотел выйти на верхний уровень лабиринта,
подняться к месяцу,
долго плутал и встретил коптов,
не пустивших меня в свою церковь.
У створок спал Джеймс, кажется американец.
Я разбудил его.
Джеймс здесь уже много лет и похож на Иисуса,
он спит на улице в белоснежной одежде.
Говорят, в этом городе многие начинают считать себя мессией,
Джеймс сказал, что лежит под кусочком креста спасителя,
и что сегодня откроют храм гроба в 11.
Я поблагодарил Джеймса,
перед глазами сияло его лицо.
В тоннеле к мечети Эль-Аксе
я плутал под мавританским узором,
в конце прохода – закрытые железные двери:
на ночь арабские кварталы запирают на ключ.
Зеленые створки в шипах,
между ними спят голуби.

Я попал к гробу господню,
который сторожат гвардейцы
из телефонной будки.
Веселый солдат угостил меня кофе,
и отшутился про газ.
Он открыл двери,
со мною вошло много женщин.
Над центром – золотое солнце,
Что-то от макдональдса.
Три священника – ортодокс, католик и эфиоп
чертят ногами крест и машут кадилами.
Запах дома – но это не дом.
Я поднялся на галерею и подглядывал
на бормотание старика,
а монашка мне подмигнула.
Я ушел спать в отель.

Утром я вышел к хозяину Мустафе.
Мы танцевали,
и я получил прозвище –
Джон Уик.
Мустафа рассказал, что Эль-Акса
это все что нужно, чтобы остановить войну,
он ждет, когда мусульмане объединяться,
ждет третью мировую,
ждет, когда упадет верхушка пирамиды.
Я поблагодарил и побрел к Эль-Аксе.
По дороге взял арабский кофе,
уселся на солнце,
прохожие принимали меня за собирателя милостыни,
потому что я поставил
пустой стаканчик перед собой,
и смотрел наверх.
Я сидел перед входом к Стене.

ㅤ

Турка

Я купил прекрасную турку в Иерусалиме, потому что ничего конкретного не хотел, а кофе пью каждый день. Хозяин скинул мне цену в три раза, потому что я русский студент, а он знал много русских женщин. Я сел рядом и потратил последние деньги на кофе. Он проходил мимо меня трижды, и каждый раз повторял одну и ту же фразу «я надеюсь, что ты счастлив, ведь я хочу, чтобы ты был счастлив».
Это город-сад, на секунду присядешь, и сразу врастаешь, становишься его частью, как часть книги, пускай пару слов, как человек превращается в глину, как корабль – в дерево, как яблочко от яблони недалеко падает. Город помнит.
Над головою застыли половинчатые арки, бесконечные контрфорсы, они подпирают стены, как приставленные доски к забору. Улицы раскрываются, распускаются – их держат. Можно подумать о новом виде добычи энергии, наподобие волновых станций, которые работают от давления улиц.
Дома слиты с друг другом, они являются частью единой стены. Их нумерация скорее отсылает к секундам, как в море, или к необходимому числу шагов, чем к отдельным постройкам. Все эти исчезнувшие половинки арок поддерживают скрытый за стенами купол.
Храм случайно услышанной русской речи.
Храм детей, гуляющих без присмотра.
Храм похлопывающего по плечу араба, который продал тебе пеструю турку.
Храм постукивания мужчины с костылем, который кормит кошку.
Храм случайной сиесты перемешанной речи за чашкой кофе.
Храм проносящегося мимо по узким переулкам парня на мотоцикле.

Ты чувствуешь, как проваливаешься. Ноги наливаются свинцом от бесконечной ходьбы, они цепляются за пазы каменных блоков. Где-то под землей льется горячий металл, и выплескивается гейзером в кофейных горелках.

Мусульмане молятся задом к месту первого храма.
Это принципиально.
Израильтяне отдали Эль-Аксу Иордану, но периодически перекрывают к ней доступ, потому что контролируют все территории вокруг мечети.
Действуют как партизане.
Можно ли ограбить город, если не знаешь, как в него войти?
В этом смысле, придумка Иисуса Навина, взять вражеский город Иерихон с помощью труб – стратегическое решение. Звуком раскрошить крепость, лишить город валюты города – стен. Моментальное наступление кризиса, обвал мирового рынка.
Остаются только водопроводы, сантехника, ковры повисли в воздухе, схемы, карты, память. Так сделан культурный центр Помпиду в Париже. Его технические конструкции выставлены наружу, чтобы максимально освободить полезной площади внутри. Лишить город стен – сделать из него музей.
Но пока Иерусалим цел, разрушенный много раз, он остается неприступным, будто уничтожение вошло в естественный ритм, с которым здесь думают люди.
Ступени, клавиши, кроссовки. Выстукивают код. Мы на жерле вулкана – а это зашифрованное сообщение о том, что он просыпается.
Старик собирает милостыню. У него всего одна монета. Он кладет ее на раскрытую ладонь, а второй рукой ставит на монету стакан. Теперь он может стучать стаканом о монету, запустить свой монетный двор. Что он выстукивает?

Тут много детей. Они подглядывают в эти записи. Один из них бегает с игрушечным автоматом, подсвечивая лампочкой лицо матери в хиджабе.
Три израильские девочки хвастаются педикюром с автоматами наперевес.
Иерусалим сверху, на карте, не имеет ничего общего с жизнью его улиц.
Розовый камень на закате. Нежность.
Быть на месте, в месте, вместо.
Подмена одного храма на другой.
Подмена одного соседа на другого.
Размен мессии на мессию.
Обмен жизнями.
У меня теперь есть медная арабская турка из города Иерусалим.