Первая строка должна быть пустой.

Слова исчезают и появляются (последовательность говорит о непрекращающемся процессе).

Чем чаще записываешь сны, тем ярче становятся последующие. Остаются ли в них воспоминания о записанных снах. Или то, что записываешь, уже прекращает быть сном? Сны рождаются из постоянного преобразования

Ей редко снятся воспоминания детства. Но почти всегда во сне она пытается вспомнить сон предыдущий.

***
В Риме ангел, занесший ногу для шага, одет в алое. За ним кометой летит осколок крыла. Мария кутается в синее и замирает, поднеся руку к груди, где нечаянно приоткрыт такой же красный цвет. Между ними осыпается фреска, так ровно — только между лиц и рук (отдельных друг от друга). Две фигуры и между ними — пустота бело-розовых кирпичей, выстроивших базилику.

Тогда ровно на выходе из самолёта я подвернула ногу. Нога опухла и покраснела, а музеи и храмы чередовались между собой. Мы никогда не садились в путешествиях иначе, чем на скамейки напротив самых больших картин в музеях.

Картины и вырванные из храмов фрески на белых безоконных стенах музея остаются неприкаянны. Музейные экспонаты всегда не на своем месте. Но я любила переходить из зала в зал, где все двери были открыты, и за каждой остаётся то, чему совсем не место в пустой дворцовой комнате. Хромая, я остаюсь позади всех и путаю последовательность переходов.
В самой темной и маленькой комнате мы сталкиваемся с белоснежной маской. Лицом к лицу. Вокруг никого, и свет давно погасили. Он смотрит в меня, чуть приоткрыв каменный рот. Я осторожно накладываю его лицо на свое. Очертания припухших белоснежных губ поверх моих, сжатых. Пустые глазницы — на мои, открытые. Нос прямой линией. Отколотая холодная щека. Эта маска не велика мне, она покрывает кожу плотной каменной коркой. Из-за стекла Апполон смотрит пристально и очень просто.
И мне хочется принести ему клятву.
И я приношу.

В базиликах свет никогда не падает на росписи. Они остаются в тени, осколками узоров и ангелов. Больше всего мне нравится рассматривать стены, где изображения давно превратились в цвет. Полуистертый зелёный и навсегда ярко-голубой. Проглядывающая стена тяжелой постройки.

В моих снах музейные комнаты покрыты полуосыпавшимися фресками. Голубые и розовые римские стены. Коридоры без окон. Полуразвалившийся монастырь. Переходящая из комнаты в комнату зала. Но все стены пусты. Меня не встречает ни единая ангельская фигура.

***
В детстве я много путешествовала с семьёй. Моря, горы, тихие озера, старинные соборы, мощёные улицы, пустые и шумные музеи, холод и жара смешиваются между собой. В моих воспоминаниях мне всегда одиннадцать лет. Мы всегда куда-то идём. Сменяющиеся пейзажи, быстро движущееся разноцветное небо.

Мне было сложно уснуть на новых местах. Кажется, я выросла, ни разу не уснув спокойно на всю ночь.
Посетив Рим, ровно в мои пятнадцать лет, мы остановились в большом загородном доме, окружённом лесом.
Новые знакомые обычно спрашивают меня: не страшно ли спать, когда за окном шумят ели, ухают совы, лают собаки, так громко поют птицы. В лесу я засыпаю спокойно.

Теперь мне почти не снятся те страны, которые я видела в детстве и о которых скучаю. Но я снова и снова возвращаюсь в одни и те же места.
Мне часто снится одно и тоже: длинные музейные комнаты, на стенах которых нет картин. Может это пустой монастырь, где нет окон и келий. Только комнаты, переходящие одна в другую, где все двери всегда открыты, а стены покрыты полуистлевшими фресками

***
Когда я не могла уснуть, мама садилась ко мне на кровать и тихо шептала молитвы. Она плохо умела петь, но красиво произносила нараспев. Я просила ее повторять снова и снова одну: «Радуйся, невеста неневестная».
Слово «неневестная» завораживало меня, и я засыпала.

Мне часто снятся цветущие деревья в снегу. Но я никогда не видела их: в наших местах деревьям после зимы еще нужно набраться сил. Они не цветут в предчувствии тепла. Только когда все растает и зазеленеет, появляются первые цветы.

Мне снился двор старого дома. Я кого-то искала или ждала, а вокруг все поросло сиренью (я люблю за это старые дворы). И черемуха с ней цветет. И под ними ещё тонкие свечи веток, усыпанных круглыми красными ягодами.
На кусты сирени падает снег. Мне очень хочется показать эти цветы тому, кого я всё жду, но так жалко обрывать ветви. Ищу под ними, и к моей радости несколько крупных цветков упали под тяжестью снега. Я собираю цветы черемухи и сирени. Только одну ветку с ягодами решаюсь надломить и добавить в букет.
Позже во сне он исчез. Где-то я его обронила.

В этот мае в нашем лесу выпал снег. Старые яблони уже давно не цветут. Сирень только-только завязалась и поникла под внезапными холодами. Только черемуха стояла белая в белом. И под ней лежали цветы и снег. Неотличимые друг от друга.

***
Мне часто снится, что я не могу найтись.
Эти обветшалые залы, где я брожу, всегда реальней остального сна. Помню — видела их раньше, только не знаю, что во сне.
Я бежала по ним от волков, окружающих с разных сторон. Ходила тихо и долго в полном молчании. Пряталась, когда не хотела быть в другом сне.

Однажды я работала в них послушником монастыря. Следящим за журавлями, запертыми в темных и грязных клетках. Иногда птицы пытались выбраться, просовывая длинные шеи сквозь прутья. Об острую проволоку они ломали шеи, и я собирала их головы в мешок. И мать настоятельница все время ходила за мной. В руках у нее ветвь черемухи — и я знала (как знаешь во сне), что лепестки отравлены.
В этом сне я спасла журавлей, втайне открыв их клетки. А за обедом отказалась от еды, где уже притаились белые лепестки.

Настоятельница преследовала меня сквозь все залы. Мы бежали, пока я не остановила ее занесенную надо мной руку и не схватила ее. Я сломала ветвь черемухи надвое, и ядовитые цветы рассыпались по каменному полу. Настоятельница ещё раз подняла руку, сжимая древко. И опустила.
Острым концом она пронзила мой левый глаз.

***
В благовещении меня всегда волновал только цветок. И расстояние между фигурами. Они никогда не подходят ближе, оставаясь на непреодолимом расстоянии по разные стороны алтаря или стены. И, всегда одна, ветвь лилии не протягивается к руке. Остаётся лишь частью ангельского.

Мне только однажды приснился сад. Он совсем летний, тонущий в свете. Лиливо-белого и зеленого цветов. Но я смотрю не на листья, а на падающий снег. На пылинки, сверкающие на солнце. Падает ли это холодный снег, или летит тополиный пух, или пыль, поднимающаяся всегда весной — мне хочется пробежать сквозь. И я бегу.

Я бегу сквозь сад и пою. Только голос срывается, но все же, совсем про себя, повторяю снова и снова:

«Господи, спаси все цветущее.
И все, что в цвету во мне»