Тризна: стихи / Ростислав Ярцев. —
М. : Стеклограф, 2025. —  40 с.

ㅤ

Первое, что мне пришло в голову после прочтения сборника «Тризна» — синтаксические и смысловые параллели между стихами Ярцева и Шумерскими псалмами. В текстах Ярцева, например, как и в Шумерских текстах, земля страдает антропоморфно, микромир предстает кладбищем, диалог с божеством превращается в монолог отчаяния. В «Могиле» сердце становится памятником, а поля впитывают страдание. В «Плаче по рыбе» «земля-матерь» предстает жертвой.

«На улицах города люди
стоят и бегут,
малые гибнут,
большие гибнут,
свою добычу
уносят шакалы,
свою добычу
уносит враг,
в покоях пира
гуляет ветер»

Шумерский псалом

Название сборника «Тризна» поливалентно, оно актуализирует архаический погребальный обряд, семантически расширяясь до универсального оплакивания и «жизни и смерти в страшные времена». Тризна здесь — символический акт поминовения и претворения смерти в dialogus mortis, а может быть самовоспроизводящийся танатологический код, произнесение которого создаёт «поле скорбинок» с радиусом около 40 км (равно числу страниц в книге), где:

• Время течёт вспять для мёртвых («в стихах мы всегда будем вместе»);
• Живые испытывают эффект «антипрощания» («Вместо прощанья»);
• Текст насыщен аллюзиями и реминисценциями;
• Латинские эпиграфы к «Плаванию» (Гораций, Carm. I, 14: O navis…) и «Плачу по рыбе» (Петрарка, Canz. CXXVI: Valle che de’ lamenti miei se’ piena…) задают трансисторический контекст скорби и метафору плавания-странствия;
• Основные оппозиции (жизнь/смерть, свет/тьма, встреча/разлука) подвергаются семантическому сдвигу;
• Встреча изначально означена как «начало прощанья», а прощанье — как «продолжение встречи», что создает циклическую темпоральность;
• Смерть не terminus, а трансформация присутствия, возможно присутствия в воздухе, присутствия в воздухе духа/spiritus (душа, жизнь, воздух).

Вообще тексты Ростислава подвластны только ощущению их в воздухе, и я даже не про то, что в вакууме их нет и быть не может, а про их эффект присутствия рядом с тобой, они приходят со вдохом. В «Жертве» — «мы-дым», вообще «дым» очень точный образ для описания поэзии Ростислава, это очень густой смолистый дым, через который ты пробираешься, чтобы что-то понять, этот дым оседает на коже, в легких, везде. И, конечно, когда ты пробираешься через дым ты становишься дымом, клубом/клубком. Дым — образ, связанный и со смертью как с невозможностью дышать, и с хаосом, как с невозможностью найти решение/выход. Поэзия Ярцева — не «прорыв» сквозь дым, но растворение в нем как единственно возможная целостность. Блуждая, ты находишь одну за другой разгадку, но то ли путь слишком длинный, то ли я иду по нему слишком неспеша. Также заметно взаимодействие Ярцева с природой как с чем-то всемогущим, так называемая Nature connectedness. Шульц описывает три компонента, которые составляют конструкцию Nature connectedness:

1. Когнитивный компонент — основа связи с природой и показывает, насколько человек чувствует себя интегрированным с природой.
2. Аффективный компонент — это чувство заботы человека о природе.
3. Поведенческий компонент — это стремление человека защищать природную среду.

Однако, по моему мнению, Ярцев создаёт анти-идиллическую версию Nature Connectedness, где связь с природой — это не гармония, а принятие всеобщего умирания как основы бытия — вечного апокалипсиса. Стихи — попытка найти в распаде новую целостность. Тут же вспоминается Дмитрий Григорьев:

«У Стронция-90
период полураспада
двадцать девять лет,
у Цезия-137 — тридцать,
а у человека
периода полураспада нет»

Стихи Ярцева можно сравнить с текстами множества авторов. Я, например, нахожу параллели с Дмитрием Приговым, Виктором Кривулиным, Олегом Григорьевым. Заметно наследие традиции концептуалистов, проявляющееся в думании о власти/властях. У Ярцева зона поэзии, выходящая за рамки власти — русская речь, которую он, подобно предшественникам, спасает от разрушения. Поэтика Ярцева формирует неокатастрофическую модель, где распад семиотических систем становится условием ревитализации смысла.

«Лжа в букварях, сторожа на полях»

«А — Азбука, Б — Брежнев, В — Враг, Г — Где-то бродят партизаны…» (Пригов)

Наследуя определенным традициям мысли о языке и власти, автор не отрицает разрушительные процессы в семиотике и обществе. Вместо этого он сознательно помещает свое слово в эпицентр смыслового распада. Поэзия становится актом спасения не через отрицание катастрофы, а через ее предельное проживание и трансформацию. Это попытка отыскать хрупкую, новую целостность не вопреки хаосу, но внутри него, выкристаллизовать смысл из самой субстанции утраты. Заключенный в слова ритуал оплакивания оказывается одновременно и мощным актом утверждения присутствия — того самого духа, что витает в воздухе, превращая дым отчаяния в жизнь.