***
я гляжу на тебя сквозь разбитый экран
и пытаюсь что-то почувствовать
в голове все мысли о кусте снежноягодника
белые ягоды лопаются об асфальт
хлоп
ㅤхлоп
ㅤㅤхлоп
я трогаю пальцем шершавое стекло
оно защищает экран от соприкосновения с асфальтом
детские ручки срывают пригоршню и давят каблучком
ㅤㅤㅤㅤㅤтоп
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤтоп
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤтоп

ㅤ
***
Знаешь, я думала над тем, чтобы бросить писать,
Стелить постель ровно, как учила в детстве мама,
Есть кашу на завтрак и пить витамины
Но у меня фантомные боли на месте твоих поцелуев
Я ненавижу отрывные календари, потому что они упрощают время
Я боюсь громких звуков, темноты и плачу, когда вижу бездомных котов
От меня четырнадцатилетней остались лишь проводные наушники и альбомы
с рисунками
Я с каждым годом все чаще замечаю закаты
И все реже думаю о том, что будет завтра
Я люблю танцевать в темноте, люблю цветочные платья и запотевшие стекла, на которых можно рисовать все, что вздумается
Потому что время останавливается во снах, а память воскрешает все, кроме запахов
И я пройду мимо и больше не оглянусь
Я найду новый вокзал и, кажется, захочу уехать во Францию к морю
Но это будет завтра в 8 часов утра
А пока я буду снова смотреть на закат и думать, что розы пахнут смертью, а все соловьи улетели на юг.

ㅤ
***
После тебя я ощущаю себя матерью, которая потеряла ребенка на позднем сроке.

Она сидит в детской, медленно перебирая уже купленные вещи, примеряя их на вечность.

Я примеряю тебя на будущие воспоминания — как больной с ампутированной рукой продолжает чувствовать покалывание в пальцах, так и мысли «а что если?» все еще заставляют вздрагивать всем телом и сжимать зубы.

Я знаю, что будет май, будет новое лето, а я так и не показала тебе лавочку, фонтан и розы Ленинской библиотеки июньским вечером, когда так жарко, а во дворе так тихо и прохладно, словно ты отрезан от всего мира невидимой прозрачной стеной.

Не будет песен Мумий Тролля и наушников на двоих, поцелуев в метро на цыпочках, завитков моих волос на твоей подушке, смешного зайца, которого ты подарил мне и сказал, что он похож грустными глазами на меня.

Будет только тупая ноющая боль раз в месяц, от которой помогут две красные таблетки.

Тело отторгает нашего нерожденного ребенка, и я боюсь однажды увидеть его во снах.

Ты уже не событие, но еще не воспоминание,

Уже не открытая рана, но еще не рубец,

Тебя уже нет
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤн
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ о
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤТы все еще есть.

ㅤ
***
Смотрю на руки бабушки,

Они словно сделаны из нежной рисовой бумаги.

На ее туалетном столике фарфоровая шкатулка в виде лебедя,

У меня в Москве на полке стоит такая же.

Бабушка рассказывает о дедушке, который работал на подводной лодке в Анголе.

Их возили на работу под вооруженным конвоем и запрещали разговаривать с местными.

В 1975 дедушку срочно эвакуировали в тогда еще СССР из-за начинающейся войны.

Уезжая, он ухитрился привезти ей бирюзу «на украшения».

Дедушка умер пять лет назад, а бабушка оправила эти голубые камушки в сережки и отмечает в них юбилей.

Руки медленно вынимают украшения из ящиков и рассказывают про каждое: вот это гранаты из Индии, это золотистый авантюрин (какое красивое слово), а это необработанный янтарь.

Однажды мама в пылу ссоры сказала, что я похожа несносным характером на бабушку.

Я всегда злилась из-за этого сравнения, но сегодня впервые радуюсь.

Бабушка открывает шкатулку и говорит нам выбрать себе по овальной броши себе в подарок.

Сестра забирает зеленовато-коричневый оникс, а я салатовый хризопраз. Когда я беру брошку в руку, камень на удивление теплый.

Еду в поезде и думаю о том, как в детстве упросила маму купить мне набор полудрагоценных минералов.

Приеду в Москву и положу зеленый камушек в свою лебединую шкатулку.

ㅤ
***
Вероятность нашей с тобой совместимости ровно 50%.

В день моего рождения, пролежав три дня в коме, умер принц Непала, расстреляв свою семью и следом отправив себе пулю в висок. Говорят, он не хотел жениться на нелюбимой.

Мама говорила, что когда отец взял меня на руки, он сказал «это теперь навсегда».

в Грозном сорвали заседание правительства, а ближний Восток «продолжает балансировать на грани войны».

В день твоего рождения Ленинград вновь стал Санкт-Петербургом.

Мягкое и детское «бург» вытеснило страшное и мертвое «град». Поразительно, как четыре буквы меняют облик города: от «рыбьего жира фонарей» к «прозрачному сумраку».

Чечня стала независимой, Латвия, Литва и Эстония также вышли из состава СССР.

Я сижу под одеялом и пытаюсь собрать тебя по кусочкам из букв, слов и картинок, словно «бург», получивший независимость от «град», воссоздающий по крупинкам былое величие.

На востоке снова горит небо и летают ракеты, и снова новости раскладываются на буквы хамасизраильпалестина.

Мы говорим о том, что жизнь на земле без конфликтов замрет,

Я говорю, что любовь — самый мощный двигатель,

Гороскоп говорит, что мы будем хорошими бизнес-партнерами,

Ты говоришь, что в следующий раз кофе с меня.

Вероятность нашей с тобой совместимости ровно 50%.
ㅤ

---

В подборке Ксении Бевз «все мысли о кусте снежноягодника» расставание отбрасывает на безопасное расстояние и в безопасное пространство — детство. Экран, в котором «ты», даже через разбитое стекло, доступен, защищен. Стекло берёт на себя удар, связанный с горем, с потерей, а по эту сторону остаются празднично хлопающие под ногой ягоды, по эту сторону — детство и чувство защищённости.

Появляется фигура матери и собственная игра в материнство. Однако, во взрослой игре открывается и другая сторона материнства, связанная с риском утраты. По ассоциации вспоминается книга Анны Старобинец «Посмотри на него», в которой она рассказывает о такой потере на позднем сроке.

Здесь Ксения Бевз распространяет потерю в будущее, так как героиня в стихотворении «После тебя я ощущаю себя матерью» проворачивает страшный архетипический фокус, совмещая в потерянном любовнике и всех потенциальных потомков, кого она могла от него родить. Болезненность расставания для лирической героини подобна смерти ребёнка, то есть это не просто смерть какого-то другого человека, а смерть человека, которого эта героиня создавала ценой собственного тела, из себя, именно с такой смертью сравнивается утрата партнёра.

Линия материнства обволакивает тексты и наиболее полным коконом блаженного покоя проявляется в нарративном стихотворении о бабушке, в котором все женщины семьи присутствуют как действующие лица, а дедушка — как воспоминание. Мы видим, как этот паттерн повторяется и в последнем тексте: отец — это то, что о нём говорит мать. А женская часть семьи — это живущие, настоящие и действующие люди.

«Мысли о кусте снежноягодника», на самом деле, мысли о детстве, о радости и принятии, о том как твоё рождение, твоё существование значит «это теперь навсегда», стопроцентную совместимость, примирение после ссор, а не разрыв и осознание, что «будет только тупая ноющая боль».

Маша Ежова,
поэтка, артистка, ассистентка кафедры истории философии РУДН

ㅤ

обложка: владимир литынский