* * *

В этот литературный клуб я втянулся после того, как зашел к одному букинисту и нашел там удивительные редкости — неизвестный мне том Поля Валери на русском, что-то еще. Но продавщица никак не могла отпустить товар — была очередь, потом они закрывались, потом приходите завтра. И вот я ходил и ходил туда, выясняя, что там происходит странная литературная жизнь, но никак не мог понять, кто эти люди и как все устроено. Даже посетил их встречу, где они рассуждали о субъективации звука в произведениях главным образом Блока. Начальница этого проекта уговаривала подать на какой-то грант, который мы непременно должны были бы выиграть, но его тема и правила все время от меня ускользали. Я понял, что меня приняли в секту, когда в комнатку, где я спал, вошли трое, и один держал маленький нож в виде буквы «Г». Преодолевая тревогу, я спросил: «Неужели вы решили сделать мне обрезание? Я и сам давно собирался, но, кажется, процедура выглядит немного не так». Это вызвало всеобщий смех, после чего двое вышли, остался лишь мой друг Рудольф Д. Я только что понял — это был он.
ㅤ

* * *

Недавно я оказался в квартире, окнами выходящей на фасад Белого дома и был настолько зачарован открывшимся видом, что, кажется, совсем растерялся. Трудно установить событие, вокруг которого начинает собираться «я», но, наверное, можно думать, что оно как песчинка внутри устрицы, что хочет оградить себя от вторжения и слой за слоем окружает острые ранящие края песчинки перламутром. Так и вид разоренного Белого дома, опаленный чернотой сахарный дворец, был моментом, когда мое шестилетнее «я» начало странно просыпаться. Когда после смерти дедушки я заболел долгой ангиной и никуда не выходил как-то очень долго, я изрисовывал тетради приключениями «секретного агента», помеси Джеймса Бонда и героя пропагандистской клюквы «На Дерибасовской хорошая погода». Это была моя первая поэзия в форме компьютерной игры и фантазия о будущей игре без конца и без края. И почти на каждой странице там снова и снова возникал этот опаленный сахарный дворец, словно любая история должна закончится танками девяносто третьего. И вот я снова внутри лабиринтов тех тетрадок, у самого выхода, в черном вигваме.  
ㅤ

* * *

Концерт группы «Из грязи в князи» в Тегеране. Нас привезли туда на автобусе вечером, участников книжной ярмарки. Но вместо того, чтобы пойти отдыхать, я решил сходить в любимый книжный — в желтом продолговатом здании где-то среди промзоны, с заколоченными ставнями. Там внутри готический особняк — книги, мерч, кофе и почему-то все говорят по-русски. Даже какие-то офисного вида девочки в спальниках на полу переговариваются о своих ВНЖ. Потом начинается перверсивный концерт — приблатненный панк, обсценные тексты, но с подлинным отчаянием. Подтанцовки десятилетних детей или даже карликов, что кружатся по сцене в красно-черных нарядах, складываясь в странные волчки. А за столиком со мной — одноклассник Саша М., еще на моей памяти разжиревший на стероидах, обозревает все это с хозяйским видом. Когда мы выйдем оттуда — уже ночью и сразу в город, на его высокую точку, откуда видно укрытое горами озеро с лодками и катамаранами — и будем спускаться по грязноватым сырым ступенькам, он скажет, что все это они сочинили с одной знакомой поэтессой, и я пожму ему руку в знак восхищения.
ㅤ

* * *

Мокрая зима, петербургский воздух и мосты (узкие, недлинные) через черные реки, ручьи. Всё течет и стекает. Мой проводник из мира богов или ангелов, он в промежутке — умеет разговаривать с ними и добиваться от них, хотя и не сразу. Мы принимали с ним что-то, куда-то ходили и что-то искали. Помню ощущение влажного полумрака зимы и просьбы к богам, и их условия, и нашу способность получить что-то взамен этих условий.
ㅤ

* * *

Снова тусовка, бесконечные сцены тусовок, на этот раз в подостывшем аду, где нежные протуберанцы пламени изредка вырываются из-под защитных решеток. Декорация к Dante’s Inferno, но в приглушенном свете. Всё очень по-светски и как полагается на светском рауте встречаю И., о чем-то долго говорим. Кажется, даже пейзаж меняется во время этого разговора, становится более тихим — какой-то травянистой пустошью в духе того, как было в детстве: с высокой, почти до плеч подвыгоревшей травой и протоптанными песчаными тропами среди нее. Куда-то иду по такой тропе, куда-то прихожу.
ㅤ

* * *

Вроде я, но в зеркале отражался Никита Левитский. На границе России и Беларуси нас задержали, хотя мы ехали на машине. Но все довольно безалаберно, а граница почему-то проходит по реке или, вернее, каналу. И пришло понимание, что надо двигаться сквозь грязь и канавы, избегая освещенных мест — хотя один из приграничных дворов был залит галогенным светом американской улыбки — и прорываться сквозь конвой с собаками, пусть даже на детской площадке они лизали мне руки, но и, начиная что-то подозревать, покусывали пальцы. Умолял их чуть подождать и действительно удалось добежать до проволочной двери, за которой почему-то свобода. Обычно такие истории обречены на провал, но тут удалось выбраться.
ㅤ

* * *

Контрольная в Литературном институте, старая обшарпанная аудитория с длинными лавками и потертыми партами. Творческое задание — написать на скорость небольшой этюд о жизни людей неинтеллектуального труда. Преподаватель вышел, идет работа, а я сам не знаю, как здесь оказался. Неформально председательствует надо всеми высокий голубоглазый блондин Д., от которого все ждут очередной фрагмент, и фрагмент готов: Д. садиться за преподавательский стол, что-то говорит о том, должны ли мы все тут ждать преподавателя, но все-таки начинает читать. Все слушают, отложив письмо. На лавках я замечаю скопления ветоши, как свалки забытых вещей или лежбища бездомных, вонючие, странные и пестрые. Присматриваюсь и вижу, что под ветошью псы: они спят, чешутся, льнут к экзаменуемым. Они везде: на полу, на лавках — не найти ни одного места, чтобы сесть вдали от собак, все время льнущих, вонючих, с причудливыми болезнями — одну так долго били по морде, что морда превратилась в запекшийся конус, у другой опухоль облепила весь торс, так что по размеру собака стала похожа на медведя. Сочатся морды, глаза смотрят с надеждой. Приходится уйти, не найдя себе места.
ㅤ

* * *

Фильм «Афинский эксперимент». Или «Назад в Афины»? Название уточняется в прокате. Молодой человек теряет жизнь на Великой отечественной войне или в локальном конфликте, но важно время — послевоенные сороковые и вплоть до шестидесятых. Каким-то образом он или его сознание сохраняется внутри симулированной реальности: он ходит все время одними и теми же путями, пытается устроится на работу, гуляет с девушкой, хотя его реальность достаточно бедная — одна и та же автодорога, окруженная лесом, за которым проглядывают невысокие строения. Ремонт дорожного полотна и знак «движения нет», его надо обогнуть, чтобы перейти на противоположную сторону, а потом через мост. Все декорации напоминают «Заставу Ильича», а может это и есть попытка ее симулировать. Один раз что-то взрывается — откуда-то сбоку или сверху сваливается минивэн — всмятку, водитель погибает, чернокожий пассажир был детективом, расследовавшим странную флуктуацию на юго-западе этих похожих на Москву Афин. Его, кажется, спасли, но от идеи расследования он отказался. Это вызывает перезагрузку, последствия устраняются. Друг подопытного — один из экспериментаторов: высокий блондин Д. В этом маленьком фильме ничего не происходит; а надсмотрщик снаружи полностью погружен в свои меланхолические мысли (это я). Он ходит по тропам Юго-Запада, встречает друга школьных времен V., но тот его не узнает — он слишком занят ролью на каком-то торжестве. Периодически возникают люди, которых почему-то беспокоит эксперимент, но, кажется, никто не горит желанием его расследовать. Они существуют в потоке параллельной меланхолии, не осознают тоски друг друга, заняты своими делами: подопытный — отношениями с девушками, экспериментатор — переживанием собственной никчемности. При этом работа эксперимента, видимо, невозможна без союза сознаний: один из экспериментаторов (наиболее меланхоличный, он, видимо, — «я») подсоединяется к сознанию испытуемого, чтобы отслеживать происходящее. И, видимо, они заражают сознание друг друга одним и тем же ментальным состоянием, пребывают в тисках одной и той же эмоциональной галлюцинации, заставляющей их бесцельно гулять по окрестностям. Экспериментаторы — бегсонианцы; их реальность организована как последовательность кадров и планов. Монтажные склейки. Отсутствие непрерывности. В конце мы видим темнокожего школьника — он общается с подругой, но, когда выходит из школы, оказывается, что мир плывет и расслаивается перед ним, словно он видит другие времена в каждой вещи: они, конечно, не те, чем кажутся.
ㅤ

* * *

Я преподаю в магической школе, затерянной в спальных районах родной Москвы. И прохожу странную операцию, похожую на ритуал: чтобы добраться до конца, нужно подняться на лифте на голову огромного зверя и спрыгнуть в бассейн, где он, по всей видимости, и обитает. Потом мне почему-то не хочется появляться на глазах у коллег, и я иду в обычно пустой зал собраний, где за ширмой мы с друзьями иногда пьем китайский чай — там колокольчики, буддийский алтарь, но всё это среди старых коробок за пыльной занавеской. Я не учел, что начинается прием, людей вокруг становится всё больше и, в конце концов, скрываться больше нет смысла, да и никто меня не замечает. Незнакомец забегает в зал и хватает коробку, стремительно исчезая, и я не успеваю задать друзья вопрос, кто это, пока на улице все выходы из зала перекрывает зеленый поезд, смесь ящера и технологий, так что двери зарастают такой же зеленой кожей, какой он покрыт. Все в растерянности, но я успеваю вырваться через одну, еще не заросшую до конца дверь. И бегу в основное здание, чтобы разобраться, в чем дело.
ㅤ

* * *

Я хожу по столице Мексики, огибая трамваи, переходя мосты. Трудно описать впечатления от архитектуры — я ее почти не вижу: смутные образы, скорее готические. В компании с Л., и мы в этом городе ненадолго, собираемся уезжать дальше. Мимо едет трамвай, напоминающий трехэтажный дом на колесах с крышей коньком, а я очень удивляюсь, что такие трамваи бывают, но Л. уже прочитала о них в путеводителе. На следующей остановке мы догоняем его и садимся на места рядом с водителем, продолжая обсуждать наши сюжеты. Водитель слушает и говорит: вы знаете, как мне повезло, это почти новогодний подарок. Я ищу двух носителей русского для проекта помощи бедным детям, давайте я сейчас позвоню, и вам все расскажут. Он долго о чем-то говорит по телефону, затем передает трубку мне, и я говорю: Здравствуйте. Мне отвечают, что им нужно три лекции на русском языке для детей: о паутине, об ультрафиолете и еще о чем-то третьем, природном, я забыл. Может быть, о воде. Я говорю: конечно, только скажите, какого числа и предполагается ли гонорар? А то хочется остаться в Мексике подольше.
ㅤ

* * *

В общем-то достаточно рутинная ситуация. Мы в Марокко и наслаждаемся местным светом, его фотогенией. Приходит время ехать домой: садимся в поезд, обычный, с сидячими вагонами и панорамными окнами — как на маршруте вдоль Рейна. Только едет он напрямую в Москву, во всяком случае так задумано. Едем не так уж и долго, болтаем с попутчицей, но поезд в какой-то момент останавливается и дальше не идет. Прибыли в Болгарию. Решаем выйти, разобраться и видим, как все странно в этом городе: всё залито желтым светом, который превращает дома, предметы и людей в карандашную графику, лишает их собственных красок и объема. Иногда, правда, этот свет уходит и тогда видна обычная постсоветская провинция: панельные высотки, рабочие в поношенной одежде. Что это за город? — спрашиваю у девушки в короткой юбке: — Пловдив. — она отвечает.
ㅤ

* * *

Перечитываю «Бесов» Достоевского: знакомый том в кофейной обложке, так делало «Эксмо» на рубеже двухтысячных. И вроде бы читаю в третий раз, а что-то там другое, не помню. И все жду, когда начнется привычное повествование, а оно уходит все дальше. Что-то про отношения психотерапевта и клиента, закручивающиеся спиралью. А мой психотерапевт на одной из встреч говорит, что на следующей неделе он должен отлучиться, а вместо него будет его коллега — немного удивляюсь, но принимаю как должное. И когда прихожу в следующий раз, его место занимает сосредоточенная девочка в очках, лет двадцати трех, роста мне по плечо, с немного тюркскими округлыми чертами. Удивляюсь, но рассказываю ей все про то, как запутался, как разрываюсь, как не могу вспомнить, кто я и как читаю «Бесов». Она говорит, что тоже читала. «А вы замечали, что “Бесы” — психоаналитический роман, что он пульсирует, то выводя нас на чистую воду, то снова забалтывая?». А потом я как-то случайно встречаю ее — тогда, жизнь уже идет своим чередом. И чувствую, что влюблен в нее одновременно с тем, как понимаю, что это были вовсе не «Бесы», а роман какого-то латиноамериканского писателя со странным почти английским именем. Но с ней мы теперь видимся регулярно, страсть, счастливая теплая любовь. Но и история о том, как романы впутывают в себя, подчиняют и научают чувствовать то или это. Как иллюстрация: листая книгу, я замечаю, что новая обложка приклеена поверх старой — отрываю новый слой, а под ним заголовок золотыми буквами: «Туркменбаши. Рухнама».

ㅤ

обложка: антон харин