Фильм «Интегральное исчисление». Борис Юхананов.

«небо вверху, небо внизу; звезды вверху, звезды внизу; все, что наверху, все также и внизу; знай это и будь счастлив»

«Tabula smaragdina»

ㅤ

Идея о формуле интегралов пришла впервые Лейбницу, когда он обратил внимание на ловкость, с которой виночерпий определял объем вина, оставшийся в бочке, по одному лишь взгляду на уровень винной глади. Интеграл позволяет взять значения некоторого процесса в конкретных точках и потом превратить эти дискретные замеры в единое движение. Обратным процессу интегрального исчисления является дифференциация.

Юнг пишет о том, что желание смерти равносильно желанию жизни, так как это единая линия. Точка катарсиса – пребывание за порогом случившегося, вне случившегося, на грани смерти. Тем не менее, желание равносильно насилию, позитивность насилия создает позитивность смерти. Смерть – как настоящее присутствие, единственный позитивно присутствующий объект, исполненное желание – проигранная игра самосознания. Липкий мир эроса и прекрасный мир мертвого космоса, смерть – как точка наивысшего покоя. Императрица не предает смерти, сначала она измучит тебя позитивным насильем, изнасилованием. «Просто лишите меня жизни». Что-то похожее чувствуешь с непривычки после ночи в техно-клубе. Все работает, чтобы освободить тебя, развязать твое животное, тем не менее, откровения случаются во время перекура.

Как бы ни был интеграл грозен, но сбегает как трусливый заяц. В будущее возьмут не всех. На ковчеге животные были превращены в людей. Ной натренировал им человеческие повадки. Люди-животные. Квадроберы. У них отсутствует свободная воля, шанс быть не-людьми (ведь их тренировал сам Ной!). Свобода танца – в точности движения? Да, но вопрос перед кем ты танцуешь. Хореография – строение мира. Танец – ликование от встречи. Разделение на героя и хор. Где герой?  

Умер взгляд (перестал видеть, а стал фиксировать) – Данте стал автоматоном. «Мы истину похожую на ложь должны хранить сомкнутыми устами». В таком случае лишь лжец знает правду – это то, о чем он никогда не говорит. Бог становится линзой, неспособность видеть вживлена микрочипом в мозг. Если полюбить всех кроме Бога – найдешь Бога. Нам остается только идти по разодранному трупу. Только Пушкин мог сделать убийцу Дон Жуана поэтом. Если не можешь проснуться и увидеть труп – намечтай себе труп. Полная потеря возможности сказать «нет». Впустить пустоту.

Бесконечные узоры интеграла в космосе, хочется, чтобы он уже улетел вглубь. Не верю, что он пытается принести какую-то систему, пускай и насильственно, скорее это похоже на теорию вероятности зарождения вселенной. Почему зародилась? Потому что не могла не. Как только факт спокойствия вселенной обнаруживается, сразу появляется его проекция – нестабильность. В этом смысле наша вселенная лишь обратная проекция точки, где она так и не взорвалась. Там – длится небытие, здесь – длится желание.

Взяли эфирный день и вырезали из него программы, оставив только рекламу. Реклама работает на зрителя, она пытается захватить любого и стать частью его, навязать авторство самой себя, это насильственно открытая структура. Ощущение, что ты существуешь в пространстве, которое пытается вызвать в тебе желание обладать некоторым статусом (статусом автора слова?).

Ненарративность оборачивается гиперконтекстностью, где узнавание контекста равносильно узнаванию меня самого в мире на экране. Что делать, если я не хочу узнавать контекст? Если я не хочу признавать этот мир?  Каждый раз, когда узнаешь себя – оно отмирает само по себе. Актеры застывают, на них надеваются космические шлемы, и они покрываются листвой времени – улетают в космос. Я не хочу верить в то, что Октавия действительно способна «содомизировать» плюшевого мишку, но почему?  Пугает сама потенциальная возможность мне воспринять это, без моего согласия, – отсутствующий зритель не ропщет. Высунутый язык Октавии не ставится образом, за ним нет никакого потаенного смысла – это мясо, которое я должен еще каннибализировать, я чувствую вес своего фантазма. Режиссерская махинация в ее наивысшем маневре.

Интересно сработала реклама перед самим фильмом, из-за ощущение реального пространства (сцены театра) случается выворот — не художественный мир фильма, но художественность фильма в мире. Его образы ткутся в реальном физическом пространстве. Процессуальность самого действия, то, что камера фиксирует не образ, а проживание этого образа через тело актера, находящееся (живущее) по ту сторону экрана, дает ощущение взорванной коммуникации. В этом смысле это действительно спектакль, запечатленный на трансляции. Я вижу на экране взгляд императрицы, он так похож на настоящий влюбленный взгляд, еще всего микрон и она станет человеком, тем не менее на этот микрон требуется миллион перерождений.

БЮ становится (более всего из-за закадрового голоса) скорее проводником, чем автором, монтаж фильма ощущаются как часть ритма речи, которую он ведет. Склейки не рождают паузу, пустоту для зрителя, пустое пространство рождается в прослойке между воображаемым зрителем этого спектакля, который присутствует в отсутствующем (неподснятом) зрительном зале, и моим телом (на временном отрезке 5 часов), совершенно реальным, стоящим рядом с этим фильмом. В данном случае стать автором фильма – это указать путь к авторству для всех (указать на выход?).

Фильм для Неизвестного Зрителя. Дело не только в том, что мало кто сможет воспринять все связи этого произведения целиком, и таким образом действительно стать соавтором. Более здесь идет речь о собирание самого акта. Без свидетеля подвешивается сам вопрос о факте. Я тянусь за воображаемым зрителем в отсутствующем зале театра на киноэкране, он становится моей точкой Сверхзрителя.

Гигантский аймакс дает увеличение обычной человеческой фигуры до размера многоэтажного дома. Актеры становятся архитектурой, я уверен, что наблюдаю разговор не живых людей, но переговоры домов. Я гуляю по оставленному городу. В этом фильме скорее живешь, выбирая самый удобный угол для перекура. Все жители ушли просить нового императора на трон.

Внутри кинополотна много переходов вглубь – прыжок от общего плана сцены к кинодетали снятой на камеру внутри этой сцены. Кино ставится полотном для кино, но камера избегает захода на сцену – это подтверждает присутствие Неизвестного зрителя. Камера на сцене – фальшь копия Неизвестного Зрителя, отвлекающий маневр. Театр без пространства, растущие как от психодельного печенья в алисе девочки и мальчики актеры. Столько талантливых людей в одной коробке. Автоматоны на старом складе приходят в движения от разряда магнитной бури. Единственный, кто оказался на складе в этот момент – Бог.

Когда Мария говорит Архангелу Гавриилу «да» – она соглашается на Христа. Люди – мужчины, Сверхчеловек – Женщина. Она принимает весь мир, и не боится ослепиться. На сцене – создается речь, это не жизнь, но идеальное соединение то ли ангельского, то ли дьявольского хора, это идеальная коммуникация нервной системы, самый смертельный вирус. Присутствует тело, оно жаждет, оно трахается и умирает, клетки размножаются, переливается аморфной фигурой, по великану дали 220. Это объект суперплотности, не пейзаж, но код. Марию никто не спросил, она просыпается в один день и понимает, что беременна.

Если длить дальше позицию Неизвестного Зрителя, то приходишь к позиции автора. Получается независимый от моих глаз трек: неизвестный автор-неизвестный зритель. Акт художественный передачи вынесен, случается вне моего восприятия, я наблюдаю за этим, через собственное сознание. В итоге мы существуем в мире непонятного топоса, неутопического, но и не конкретного характера, в котором мое отношение к происходящему теряет определенные размеры, сохраняя лишь размерность, пропорцию, я и сам могу стать интегралом. Это инициация в неслучившийся диалог, отпечатывание собственного сознания как объекта, снимающее антагонизм разума и тела.

У меня есть право молчать.