впечатления от показов курса ГИТИС`а магистратуре А. Васильева по Чехову, «Коварству и любви» Шиллера и «Фаусту» Гете.

ㅤ

«Как-то раз я гуляла по берегу Эльбы и, глядя на воду, начала было размышлять о том, что глубже; река или мои страдания?..» Ф. Шиллер, «Коварство и любовь»

ㅤ

Что можно сказать о таком явлении, как спектакль, с позиции дистанции по отношению к человеческой деятельности?

Люди живут, и некто записывает их ситуации в твердый текст. Это архетипические ситуации влюбленности, измены, мести, выбора. Некто умирает и рождается новое поколение, которое сталкивается со схожими, или менее схожими ситуациями в своей жизни. Люди часто растеряны, не знают, как правильно жить, и изучают опыт умерших. Часто люди страдают от одиночества, страсти и старости, желаний и фрустраций, и в романтических отношениях сталкиваются с выбором. Некоторые из них собираются, заучивают твердый текст, производят работу по принятию его на себя. Они воскрешают все эти ситуации на сцене, всегда по-разному: с помощью речевых техник, техник работы с телом, этюдов, тренингов, разбора, и др. Потом они играют эти ситуации на сцене, с юмором или без, с текстом или без, хорошо или нет.

Это правда. Это не истина. Правда не требует развития, критики, уточнения, как движение к истине, на правде можно остановиться, как на факте без интерпретации. Это простая вещь, которая происходит в реальности. Именно этим она поразительна. Эта правда про театр, уже в моей личной интерпретации, заключает в себе великое изумление, ужас, и сострадание.

Особенно это видно в студенческих показах, профессионально сделанных, когда разные актрисы повторяют одну и ту же фразу «Как-то раз я гуляла по берегу Эльбы…». Фраза мелькает в игре разных девушек, с разным лицом, личной жизнью и фактами судьбы. Все по-своему гуляли по берегу Эльбы, и думали о своем страдании. В Москве или Сахалине. Наши дети будут так же гулять, и не важны формы, в которых они будут искать спасения – в походах в церковь или когнитивно-поведенческой терапии, важно само это повторение в вариациях.

Так же как Эльба, сцена всегда только одна, архетипическая сцена, сцена-портал. Время на ней иногда растягивается, и образует измерение вечности. Запах вечности есть и в историях любви, и в жестах эротики. Это человечество уже давно осознало, и много про это писало. Применительно к театру, здесь можно говорить об оптиках конкретно вашего взгляда, когда вы смотрите спектакль.

Обычно, профессиональный взгляд направлен на искусство – как это сделано. Какая техника у актеров, и т.д., эстетический взгляд. «Антропологический» взгляд описан выше. Если первый вытекает из второго, а не сепарирован своей профессиональной направленностью в идеи бессмысленности искусства ради красоты, то возникает вопрос: не все ли равно, как именно они играют? Если, антропологически, делают то, что делают – проживают в разных телах одни и те же ситуации жизни, одного текста, играют ими, с блеском меньшим или большим?

Этот вопрос сам по себе обесценивает, обессмысливает актерское искусство. Он похож на контекстуальный политический взгляд, который уменьшает роль качества, предпочитая ему этику – какая идеология, противоречит ли изделие экологии, феминизму, либерализму и т.д. Антропологический взгляд тоже контекстуален. Антропология – от слова «антропос», человек, а противоположность ему – там, где не только человек.

При игре на сцене под Богом, чувствуешь, что краску раздражения использовать нельзя, даже если она выразительна и легче всего. Эгоистическая игра нарциссизма становится неудовлетворительной. Появляется требование света, любви. Это момент, когда определенный религиозный взгляд формулирует эстетический.

Но если видеть человека на сцене как биологический вид, который устал и одновременно не устал от войн, насилия, несправедливости, и т.д., но при этом продолжает играть про это, на планете Земля, посреди космических пространств, – какое требование может предложить этот взгляд? Маркера успешности в категории красоты среди гуманистического общества? Но эти маркеры, человеком создаваемые, хоть и имеют свой вес и реальность, (иначе бы мы не отличали плохого искусства от хорошего, а это отличие есть, и характеризуется сложностью, новизной, точностью, и другими качествами), не дает ответа на чувственный вопрос – как же тогда играть и делать театр? Если императив – стараться принимать ответственность за этот мир не умозрительно, а реально, исходя из чувства сострадания?

Ответы могут варьироваться до большой сложности, и они есть. Привлекая психоанализ, политическое искусство, философию. База всех этих ответов, исходя из антропологического взгляда на мир и театр — человеколюбие. Оно возникает из ощущения себя «в одной лодке» с человечеством. Оно не требует религиозного насилия над эгоизмом. Эгоизм в антропологии – это фундаментальная структура человека, равно как и ограничение его. Уровень эгоизма или альтруизма может восприниматься также, как лишний вес – нет никакого лишнего веса, но желание сделать свое тело именно таким, каким человек хочет его сделать – его нормальное желание.

Мы оказались в XXI веке, с кучей книг, которые не успеть прочесть, с продолжающимися войнами и всеобщей растерянностью, ускоряющимся временем и истекающей жизнью. Актер и актриса, играющие на сцене Шиллера, Чехова, Гете, в космосе, на планете Земля – создают первичный смысл человеколюбия, где есть враги и друзья, но враг — враг не до убийства, потому что это тот же самый вид. При антропологических очках за этот ограниченный смысл можно цепляться, как за ориентир, ведущей к деятельным поискам.