***
может, холм, может, воздух чуть сгнил.
образ не выходит, в стекле холм за холмом,
точно кухня или прихожая, или приятель непрогруженный,
что-то чем-то: дом скатывается, горизонт
прорезает трава — расфокус на и тот косой глаз.

остающиеся рыжими канавы, сервиз и плетёные корзинки и печенья
коробки с иголками с нитками — не спроси горизонты,
и каждый день их — первый день в четырёх зеркалах
в зал из зала.

и если боятся, как шешевелятся жуки, можно сжечь дом,
только он снова он здесь
и здесь — и здесь он,
укажет время высоких трав, болотных и серебряно–ледяных,
которые не переходят холм за холмом.
ㅤ

Festuca glauca — Carex acuta

Элайджа, осматривая карту мест,
обходя кусты снежных ягод, на тебя
наговариваю — речь хранится где-то, где-нибудь
в случайных провалах, Элайджа, так что
не оправдываюсь — не подумайте.

В поисках памятника, который должен быть
за спиной, который на карте, как стела, оборачиваясь, бродил,
как показались сгущения.
перевернул карман, высыпав лица на
проходящих мимо: как кровь, выступающая через ткань, они.

видите ли, они, невидимые, собирались
в полукруге белых скамеек: родители, возлюбленные и
друзья — мои — не мои. надо было обнять, не повторившись,
пожать руку, не спутав друг с другом, что зависит
точкой зрения. Как шерсть, стянутые, не по
вторяются, не выпадают.

Элайджа, меня тянуло-притягивало сгущение к
земле Геслеровского моста,
весь в говне и избытке, переступающий с
ртом, разинутым вдоль Карповки.

Поднимаясь и опускаясь,
терялась речь в сизой овсяннице, заполнившей берег, — скорее,
таяла по впадинам и впадины образуя, —
моя ты овсянница сизая, Элайджа. И не
овсянница вовсе, Элайджа, а стройная Осока,
в говне, мертвая и живая, зелёная, расчёсанная.

Так наговаривая, стоял у берега, —
а ты где-то болталась, Элайджа —
у блоков пустых, смотря на сфинксов
на другой стороне Малой Невки.
ㅤ

***
тележка с мясом стоит в следующем дворе:
крылья, голени и просто говядо — ша-
ры всё, розовы всё как звезда —
берёт за руки и гуляет, общаясь.

продавцы курят и стоят в следующем дворе:
хвойные, местами меняются,
часы несхожденья редки, но гладки.
распускаются, — дёргаясь.
не полнят углы двора, и электрический шарик его
всегда да пустеет, — может, пара.

просто машины заезжают в следующий двор:
фигуры они под плёнкой как бы зеркальной,
только насквозь все видят и никаких зеркал:
и глаза, и кожу вокруг, так что недолго так
что осталось опустить-за-неё-потянуть и
лёгшую плоскость всхлопнуть.

отходы беседуют в следующем дворе:
чисты как воздух или как волосы грязные. у них
отдельные значки, отдельные словари. что-то кликает,
и сегодня смерти не будет.

полицейские в следующем дворе:
в мешки листья сгребают, протыкают картон и пластик.
трава в пятнах, вылилось что-то, но простим их но
обойдём их: нас слепят жилеты.

пусть комары летают в следующем дворе:
звук, может, всё это время был: отклеивается
в полуха гудок или с телефона дорожки
шаг отсюда–сюда в шапке или в голове,
сгущение как бы. ну да, плотность
направляет себе за спину.
я и не узнал (сразу) что, а просто:
у парня кожа совпадает с стеной.
на этом всё: он задвигает за спиной разрез.

а в следу-у-ющем дворе:
ㅤ

разговор с друзьями

…лань, чьи неотчетливые части
как разошлись на голубей, собак
и поросль: немного поедят
под боком точно помирают:
и переходит звук как крик как только
сужается пространство, которое проходит ветер.

и кажется, собаки стали несколько выше, лани —
тише, и звуки немного растут, даже ночью:
поднимая очки, переходя события
скучных скучных боже скольк важных столь скучных
словленных и выключенных точнее шагом
зажжённое туда. мои друзья вы ангелы, куда
не идти прекрасней?

а звук, в ухо стеревшись, слышен. тут
что-то заросло, горы какие-то.
подёргиваются по осям цифры и прозиметрон,
других посуду моют, пол подметают, и — от
всего от этого мальчикам дня на веках слабо.

что с вами делает вот эта ветка молока — следите,
в какие рук сайгаки перейдут,
послышаться им чему, гладки —

и так знали, наверное?

ㅤ
обложка: надя захарова