***
В глубоком августе ты яблоко сорвёшь,
его тихонько к уху поднесёшь –
услышишь гул и свист в прохладном свете…

И озарит, что в мире нет вещей,
застывших в одинокости своей,
а есть всеобщий ветер,
только ветер.

ㅤ

***
Слово, которое мне не сказать,
ходит за мной, как свихнувшийся тать,
зная – разжиться здесь нечем.
Ходит за мной, как аидова тень –
тает, когда начинается день,
и возникает под вечер.

Влажной травой за спиною скользит,
что-то мычит и в кармане таит –
нож или пряник печатный?
Может, и знал я его наизусть,
ну, а теперь оглянуться боюсь,
в шёпот сползая невнятный.

В шёпоте кротком, уютном, родном,
словно во мраке парном и ржаном,
тёплом, что крестик нательный,
можно от слова укрыться, залечь,
но лишь с его приближением речь
чище,
прозрачней,
смертельней.
ㅤ

***
Я, может быть, затем ещё живу,
чтоб рассказать про светлую траву,
про долгий путь в осенней этой чаще –
распахнутой, сквозной, кровоточащей,
с шиповником, познавшим пустоту,
про ягоду терновую во рту,
про яблоню – нетронутую дичку,
про эту не зажёгшуюся спичку,
про тайное меж пнями озерцо,
в котором будет жить моё лицо,
когда меня не станет… А пока
слетает лист.
Печаль моя легка.
ㅤ

***
Вербный ветер с кровинкой закатной внутри,
суховатую охру сентябрьской зари,
снегопада огромную зыбку
пусть забуду, растрачу… А время-Кощей
бросит в ларь свой поверх отсиявших вещей
даже сына ночную улыбку.

Пусть моя домотканая нежность груба.
пусть и дело мое – не табак, так труба,
слово – пеплом над глинистой твердью…
Пусть и жизни, и веры – на птичий глоток,
на щенячий на светлый один коготок –
мягко небо Его милосердья.
ㅤ

***

«Шапку в рукав…
Шапкой в рукав – и да хранит тебя Бог»
Осип Мандельштам

В рукав ли шапкой,
мышью под рогожу,
в солому, в глушь запечную сверчком,
занозинкой осиновой под кожу
не спрятаться… И праведным огнем,

заклятьями кривыми и распятьем
из веточек себя не уберечь…
А время бешено стрекочет на запястье
и к стылой глотке прилипает речь.

Не спеть,
не вскрикнуть,
не пробраться вором
в каморку вечности с оконцем в мерзлый сад…
И хрипло шепчешь, звездным приговором
к своей земле измученной прижат,

о трудном хлебе,
о дорожном чае,
о том, что свет с пастушьим дымом слит,
что вьется снег
и в ветре безначальном
пружинка смеха детского дрожит.
ㅤ

***
В самих себе мы – дикая вода,
не знающая музыки и слова.
Над нею жизнь проходит без следа,
без всякого прибытка и улова.

Она нема, она глуха, как сон,
по ней скользят событья-водомерки.
И если мир в ней как-то отражён,
то это просто судорога ветки

и всплеск огня, и детский влажный рот,
скользнувший над, смеющийся, и снова
приходит смерть – и тут вода встаёт,
перетекая в музыку и слово.
ㅤ

Возникновение инея

А утром – в небе потвердевшем птицы.
Слизнёшь, как в детстве, инея ресницы
ты с веточки горячим языком.
Мне подсмотреть бы их возникновенье –
в пустотах ночи влаги превращенье
в ресничный сад, раскинутый кругом.

И воздуха старание и трепет –
как медленно и нежно он их лепит,
как пальцы его детские точны…
Мне разглядеть, увидеть бы откуда
является на свет такое чудо,
которому так радуемся мы.
ㅤ

Начало

1.
Птица взлетает – и остается тьма,
ветка пустая, подтаявшая зима.
Вот и сидишь, вот и живёшь во тьме,
будто немой светляк в холстяной суме,
Богом забытой, висящей, как на гвозде,
на золотой, на ледяной звезде.

2.
Небо уходит и музыка вместе с ним.
И тишина, словно большой налим,
пучит глаза и открывает рот –
будто вот-вот и схватит, и унесёт
в ил безъязычья,
где лишь дурёха-смерть
будет тебя любить, будет тебя жалеть.

3.
Это начало – близость вещам ночным
и в темноте снов горьковатый дым,
ветка пустая, снега живая сеть…
Небу другому мягко в тебе болеть.
И в тишине музыке быть другой,
и не смолкать,
и говорить с тобой.

ㅤ
обложка: маша гусарова