Сигбьёрн Обстфеллер (1866–1900) считается первым поэтом-модернистом в Норвегии. Он сыграл важнейшую роль в развитии норвежского верлибра.  Человек трагической судьбы, ставший одним из прообразов главного героя “Записок Мальте Лауридса Бригге” Рильке, друг Эдварда Мунка (творчество Обстфеллера исследователи часто называют литературным эквивалентом живописи художника), при прочтении он, тем не менее, как-то ускользает от четких определений. Как поэт он зорок и музыкален. Свою неотмирность он явно осознавал, о чем свидетельствует, пожалуй, самые знаменитые го строки:

Я смотрю и смотрю…
Кажется, я попал не на ту планету!
Здесь все так странно…
(“Я смотрю»)

Однако при этой неотмирности Обстфеллер, большую часть жизни проведший в нищете, очень чуток и нежен по отношению к обыденной жизни и буквально несколькими словами может нарисовать простую, но исполненную глубины картину простого человеческого счастья:

Я смотрю

Я смотрю на белое небо.
Я смотрю на серо-синие облака.
Я смотрю на кровавое солнце.
Итак, это мир.
Итак, это дом планет.

Капля дождя!

Я смотрю на высокие дома.
Я смотрю на тысячи окон.
Я смотрю на далекий шпиль церкви.
Итак, это земля.
Итак, этот дом людей.

Серо-синие облака сгущаются. Солнце скрылось.

Я смотрю на ухоженных мужчин.
Я смотрю на улыбающихся женщин.
Я смотрю на лошадей сутулых.
Там, где серо-синие облака тяжелеют.

Я смотрю и смотрю…
Кажется, я попал не на ту планету.
Здесь все так странно…

Не имеющий имени

Туманы тьмы опускаются на деревья, на лужайки,
листья бесцветны, не зеленеет трава.
Вспышки фонарей – это желтые зрачки темноты –
желтые зрачки, что странно так расширяются.
Нет никого на дорожках в парке – ни того, кто смеется, ни того, кто вздыхает.
Я кашляю. Мой кашель – как хрип приведенья.
Я иду. Мои шаги – как шаги приведенья.

Но на самой темной дорожке парка, где не горят фонари,
на одинокой скамейке, спрятавшись среди деревьев, сидит проститутка.
Ее бледные щеки скрыты вуалью, черной вуалью,
и за черной вуалью – блестящие странно глаза.
И меня охватывает печальная ночная радость
от встречи во тьме, в глухую ночь, с человеком.

Я тихо присаживаюсь рядом, безмолвно отвожу вуаль в сторону,
приближаю свои глаза к ее глазам, свою душу к ее душе.

Бесшумно падают несколько листьев.
Я осторожно прикладываю ухо к ее сердцу…
И разрываюсь от плача, и плачу в ее холодные перчатки,
плачу и плачу, и не знаю, отчего плачу.

Она не отталкивает меня.
Она нежно вытирает мои глаза.
Я хватаю ее за руки в мучительной скорби
и говорю ей: спрячь меня, спрячь меня, спрячь.

Туманы тьмы опускаются на деревья, на души,
листва бесцветна, трава не зелена.
Но в тумане бесшумно падают черные листья,
и, спрятавшись, во тьме сидит на одинокой скамейке не имеющий имени,
и прячет у ее теплой груди свое больное лицо,
и прячет в ее руках свой испуганный взор,
и никто, кроме Бога, не слышит его горестные рыдания,
и никто, кроме Бога, не слышит ее утешающий шепот.

Ноктюрн

Крылья мельницы затихают,
ночи глаз в реке сверкает,
молятся губы цветов нежно
и деревья шепчут, шепчут.

Cвечи священники зажигают,
кроткое пенье монахинь слышно,
хрупкие ручки сжимают дети,
лебеди клювы под крыльями прячут.

Скоро уснут все те, кто устали,
на подушки головы склонят,
серые мысли и грусть позабудут,
грезя в дреме, спя и грезя.

Женщина реет в небе синем,
Матерь Божья, Мария, Мария,
очи душ она прикрывает
и земли колыбель качает.

Ева

Свинцово-серое море, свинцово-серое небо,
свинцово-серы твои глаза, Ева.
Ты долга безмолвно сидела,
сжимая мои руки.

– Твои глаза –
были синими, когда солнце смеялось и море пело!
Ты – как сама природа, Ева.

Твои губы, что покоятся на моем лбу,
такие холодные.
Твои руки, что покоятся в моих руках,
такие холодные.
Твоя грудь так тяжело дышит,
– земля дышит в душу мою!

Да, ты как земля.
Когда солнечная дымка плывет по солнечной дымке,
солнечная дымка возникает и над твоими глазами.
Когда туман обнимает туман,
твои глаза увлажняются и темнеют.

Нет. Говорить я больше не буду.
Мы будем безмолвно сидеть и слушать
долгие, пульсирующие вздохи моря,
глядя в тревожную туманную ночь.

Ева!…

Прекрати играть

Прекрати играть!
Тише, звуки,
Тише, ты, странная музыка ночи,
чтобы слова могли прозвенеть,
могли капать, как яд,
из моей души.
Потому что я жажду освобождения от страданий.
Прекрати играть,
ты, сила, свободно парящая
над судьбами живых.
Я прислушаюсь к слову внутри себя –
и истину я найду.
Скоро наступит утро
с чудесным его солнцем,
и трепещущей жизнью,
– тогда слова умрут на моих губах.
Поэтому, ночь,
вымани их наружу,
эти слова, эти слова, что танцуют и умирают,
На твоей черной земле слова мои будут гореть.

Псалом

С первой пролитой слезой
надламывается горе.
Первую слезу даруй мне, Боже.

Слезы мои – лед,
горе – ледяная роза.
Слезы мои – лед,
и сердце мое замерзает.

обложка: данил швед