Зная Олега Юрьева как поэта, я предвидел в нем прозаика: будто могло бы вырасти из одного дерева другое, и из витиеватостей стихов — трилогия, состоящая из романов «Полуостров Жидятин», «Новый Голем, или Война стариков и детей», «Винета». Автор мог бы дать им общий подзаголовок — «Три включения в междувремя», и, как выяснилось, все правда, все это происходит не только в голове, но и в девяностые-нулевые. На последнем нонфике моей главной находкой стала именно «Винета» (по рекомендации Дани Данильченко), которая ранее публиковалась только в журналах и теперь наконец сгустилась в красивом книжном варианте благодаря стараниям SOYAPRESS. Я не был знаком с предыдущими двумя частями трилогии, но узнал об этом контексте и подступился к юрьевой школе, как новичок к зеленого цвета доске, прислонившись пустой головой.

И вот, отдавшись полностью Юрьеву с его алфавитными руками, я пытаюсь разобраться: кажется, он снял мне очки (минус 6 на одном глазу и ближе к 7 на втором), начал заменять их фильтрами и менять с каждым новым шагом. Оранжевые, звездчатые, в крапинку, пересвеченные элементы прежних моих глаз встают в порядок неописуемый, какого нет в природе, и только Юрьев, значит, способен к этому порядку довести за руку, вложить в нее же ключ, подтолкнуть пинком и слегка. А поскольку нет в глазах прежней опоры, я начинаю тянуть руками вокруг, начав с не-кими предметами не-знакомство. Слева сверху нависает, погоди, люстра? нет, питерский фонарь, справа на катере — матросы, и далеко впереди зыбкий-зыбкий корабль призраков, который направляется к еще более далекому расплывчатому на горизонте, почти (и навсегда) мифическому городу Винета. Одна из первых фраз романа меня — недавно москвича — повергает: «в Москву бы я приехал с красной стрелой в сердце и с оловянным подстаканником, намертво зажатым в похолодевшей руке, да и на что мне Москва, эта дикая помесь Лос-Анджелеса и стамбульского базара <…>». Ведь верно, базар, а в нулевых тем более, это сейчас Москва собянинскими силами — супермаркет. 

Роман Юрьева рассказан студентом Вениамином Язычником, который вынужден скрыться из Петербурга и уплывает от проблем на огромной барже «Дважды Герой Советского Союза П.С. Атенов», тип «Улисс», проект 17700. Постепенно вместе с пройденным расстоянием Веня все больше окружен людьми из прошлого, с которыми как-то не сложились у него отношения (родные, коллеги, одноклассники, вроде бы мертвые или полузабытые), знакомится с новыми людьми-парадоксами. Происходит роман то ли во снах, то ли в алкогольном трипе, то ли в фантастической реальности, и в пограничье суть: Юрьев ходит по натянутому канату между гротеском и реализмом, находя в удивлении золотую середину в центре двух веков и приобщая к ней меня (теперь уже нас), телепортируя, коллажируя, ох, сколько обмана в поворотах его романа.

Юрьев, к тому же, торопится с деталями. Так много он их видит, что хочет поскорее высказать каждую, накормить ими до сытого обморока, не с ложечкой сидит перед тобой, а с тысячью ложечек наготове, и потчует через край. Зойка Щекатурко из романа носится за едой для мертвых, а у них, как и положено мертвым, безразмерный аппетит; надписи переворачиваются, и «Атенов» становится Винетой; предыстории героев рассказаны вплоть до конкретных дат, заслуг и семейных нюансов; каждая черточка в силуэте и положение в пространстве обязательно доносятся в рамках длинных-сложных-длинных предложений. При этом часть фантастических элементов настолько на поверхности, что не обращаешь внимание, как Юрьев играет с их восприятием, создавая героев-перевертышей. Вот Веня был приезжим туристом, которого с трудом приняли на борт баржи, вот он уже часть команды, а вот теперь руководит экспедицией по поискам Винеты. В этом романе с прорехами трактовок все лежит в междумирье, междустрочье, между-между, смысловым сэндвичем, и непонятно до конца, что внутри него хранится — а снаружи вкус снежинок и звезд на юрьевом языке.

Вообще вода с ее сопровождающими и во всех агрегатных состояниях невероятно важна и для Юрьева-поэта: «бились паруса», «в соленой раковинке тел», «рыбы жесткие в пруду», «пота капля над губой», «Боспор кипит, Боспор бормочет, / По дну катая якоря», «дождь по липе многоствольной», «водяные мыши» с «водяными кошками» и так далее, это лишь ранние стихи за 1981 год. Не берусь пока разглядывать эту ветку своих размышлений, рискуя скатиться в пафос и оценщину, вот-де питерский автор живет у воды и пишет про нее. Скажу лишь — показателен водный мир Олега Юрьева, кочующий из поэзии в прозу.

При не самом большом объеме романа Юрьев собирает на палубе «Атенова» десятки самых удивительных героев, обозначая их парой внимательных мазков кисти своей: капитан Ахов, который никогда не выходит из рубки и поет в динамиках Утесова; одноглазый эстонец-пограничник в костюме из «Семнадцати мгновений весны»; группа археологов Здоровляк, Выдро, Веразуб, Цытрик, Скорбник и Товстопал; еврейская подводная лодка, которая движется под землей по каналам, что обязательно есть возле каждого мало-мальского еврея; Петр I во плоти. Я не мог укрыться от ощущения, что Юрьев собирает их, как муравьев из разломанной муравьиной фермы, на одной чайной ложке, и смотрит за ниточками-лапками. Польские женщины вползают на баржу, как «бабочки-ночницы с полурасправленными крыльями ползут по портьере». Эти винетные насекомые — источник рассуждений Юрьева о судьбе постсоветского человека, который не знает, кто он, и куда может себя пристроить, вот и остается торговать болонками, возить трупы в Германию либо искать мифические города, обязательно в суете и копошении. Герои консервируются, защищаются, ежатся под напором тысячелетий (действие не зря происходит под двухтысячный Новый год), держатся за прежние канаты.

Роман Юрьева, кажется, — запоздалая гонка персонажей за идентичностью на обрывках упавших империй (советской и немецкой как минимум), кто первый найдет, того и кубок. А Винета соответственно — утраченный рай, «мой Парадиз» по здешней версии Петра, Винета как раз якобы расставляет пазлы по местам и дает надежду вместе с возможностью: а вдруг. Огромный корабль «Атенов» плывет постсоветским ковчегом, где каждой нации по паре, спасает утонувших да утопающих, но все они уже не совсем на земле — перемещаются между чистилищем и небесами, то здесь, то там, мерцая, в между-месте.

Юрьев, выходит, пессимист: только в зазеркальном пространстве могут найти себя новые люди, уже российские, в XXI веке, и никакой реальности для бывшего советского человека нет, лишь иллюзии с анабиозом, как будто он заранее ушел из физической жизни в фантастическую ностальгию. 

Самые счастливые люди в романе — те, кто не цепляется за старую идентичность, а меняет свои обличья раз в сутки, то есть Юлик Гольдштейн, предводитель еврейских негров Америки и герой прекрасного нового мира, где трикстер может быть кем угодно. Что ж — спустя два десятка лет «Винета» читается как актуальное слово в ряде других работ с хтоническим оттенком, которых все больше в русскоязычной ноосфере, имя им грибница.

При всем сказанном Юрьева надо именно читать, а не описывать, поэтому приведу несколько фрагментов, что особенно запомнились:

Конечно, как и всякий нормальный человек, я прекрасно понимал, что Зойка просится в койку, или, как говорили в нашем детстве, хочет на яблоко. Но что же я, сырой, мохнатый, неуклюжий, так вот прямо сейчас на нее и полезу, угрюмо дыша носом, трудно шаря под туго натянутой на бедрах юбкой и не умея расцепить чулочную сбрую?
ㅤ

— А что есть такое русский? Смесь татарина с евреем и есть. Не зря же говорят: поскреби татарина, а под ним русский…
— А если эстонца поскрести? Что под ним будет?
— Не надо, не надо скрести эстонца, — грустно сказал лейтенант и сел в пальто (глухо хрустнувшем) и фуражке (съехавшей козырьком на нос) к столу.
ㅤ

— Средиземное море — гладкое, шелковое, в лагунах батистовое, а колер у него — от жидко-зеленого до остро-голубого. <…>
— А Черное? — спросил я, не поднимая век.
— А Черное — сатин, поплин, в бухтах х/б и марля. И ни при какой погоде не черное, даже ночью. Ночью его сливают, а взамен напускают — на Кавказе ткемального соуса, а в Крыму говна.
ㅤ

Представьте себе мое удивление и читайте, читайте.