Пожалуй, Алла представляет для нас, прежде всего, знак (штандарт) — золотую шоколадную монету, которая каждый раз неразменно появляется в кармане.

Музыка в ее исполнении связана с особого рода странной ностальгией людей, которые никогда не жили в последние утопические (являющие собой как бы театральное зазеркалье утопичности 20-ых годов, ее аполитичную, массовую проекцию) десятилетия ссср, но при этом, именно поэтому, склонных подпадать под очарование тех музыкальных и визуальных образов (которые почти всегда, если не всегда, здесь идут вместе), которые и составляют достаточно обширную воображаемую страну, и связанную с реальностью того времени, и не связанную ни с каким временем вовсе, и потому и столь близкую нам, и притягательную. Эта воображаемая страна, безусловно, связана с прошлым — но не с каким-либо определенным историческим прошлым, а с прошлым как таковым, причем, очевидно, что сами образы и мелодии, которыми эта страна населяется, наделены духом ностальгии и утопической сказочности изначально, так, как будто этот дух был присущ им в момент их создания, так, как будто этот дух и является почвой, из которой возводится их корабль.

Если говорить конкретно, то страна эта, кроме песен Аллы, состоит, разумеется, из советских (мульт)фильмов, которые большинство из нас еще смотрело в детстве; страна эта, безусловно, всегда существует в пространстве кинообразов, будь то музыкальный клип, художественный фильм или мультипликация, и смена кадров в этом пространстве соединяется со сменой звуков так легко и наивно, как будто мы смотрим в сверкающий праздничный калейдоскоп, где детство (чье? которого уже давно никогда не было? капиталистическое детство начала века, растлевающего новорожденный сгусток зрения, слуха и крови при первом выходе из больницы на улицу? мерцавшее по временам в парках и в лесу, на автостоянках и в тц, просыпаясь под свет телевизора, где уже играли сказочные советские мультики, тогда еще более милые, чем грязные и сладкие компьютерные игры сразу после завтрака?) всегда живо, бесконечно, огромно, как «один день из детства», неразрушимо; эта страна представляет собой ночную сказочную свадьбу (пост)советского взрослого ребенка, заменившую собой несостоявшуюся связь со светлым будущим, ставшую ее лебединой песней, застывшей в ностальгии по прошлому, которого никогда не было, но которое навсегда уходит, по мечте, которая, перед смертью, вбирает в себя все, что в ней было самого чистого и невозможного.

Музыка Аллы является, пожалуй, одной из немногих территорий этой чудесной области, которой, в силу своей эстрадной сценичности и провокативно-шутовской пошлости, театральной смене масок, которая легко переходит в медийность, удалось пронести некий шлейф той блаженной эстетики безвременья в настоящее, в котором ей, конечно, совершенно нет места — и именно поэтому она приобретает, до сих пор имеет, оттенок утраченной музыкальности и лиричности, того, что составляет тоску по заунывной интимности романса внутри самой поп-музыки.

Иначе говоря, место Аллы сейчас, в еще большей степени, чем это было во времена ее юности — в том нигде, что обычно называют «дорогим и близким сердцу», в той сентиментальности, что нужна нам ради хотя бы каких-то музыкально-доверчивых чувств, в том далёко, где еще верили (слыша о ее, с Джо Дассеном, двойном концерте в гостинице, конечно, «Космос»), что люди могут позволить себе мечты о прекрасном будущем, мечты, ставшие последним стежком несбывшегося прошлого с настоящим без будущего.