Она, моя бабушка, приходила ко мне во сне, что-то говорила про дом, про то, что надо снимать деньги, надо найти все деньги, которые она спрятала в своей квартире.

Он, мой близкий друг, пришел ко мне с поезда, сел на кухне и сказал, что боится кошек, я сказала, что мою кошку не надо бояться, надо — собаку.

Она, бабушка моя, не любила моих собак, ни одну из них, последнего нынешнего даже не видела, у неё никогда не было дома животных.

Мы слушали вместе Аллу Борисовну.

С ней — в деревне, когда дедушка выносил на крышу антенну для интернета, мы ставили компьютер на специальную подставку, без которой дедушка не разрешал его включать и очень злился.

Мы с бабушкой включали на компьютере старые записи Аллы Борисовны. Она не признавала её рок-эксперименты и всё, что следовало за ними. Мы смотрели на молодую женщину с копной волос и щербинкой между зубами, смотрели, как она стоит где-то перед зеленкой пританцовывает, смотрели и подпевали: «я хочу увидеть небо. ты возьми меня с собой».

Мой близкий друг, он очень любит песни, песни-песенки, песенку песенок. Мы сидели возле старинного буфета, в котором было так много чужих вещей, — чашечек, банок с вареньем, фарфоровых фигурок, лекарств. А мы пытались «всё расставить на свои места», — всё другое, внебуфетное. На улице дула тяжёлая зима и ничего не хотелось, как если бы не было никакой Аллы Борисовны, бодро поющей из телефона, но она была, и в этом было достаточно смысла, чтобы пить чай, чтобы бояться кошек, чтобы договариваться о следующих встречах и всех странных сплетнях российского шоу-бизнеса, кажущихся смешными, но, наверное, трагичными для участников,

«Ах, самолёты улетают» всегда рифмовалось с «If the plane goes down, i’ll remember that the love was found», а «Арлекино» с «придворный актёр, умён и хитёр», как просто резонировала музыка, как сходилась лучами в моей голове в одни и те же созвучия смыслов. Мы сидели на кухне и в деревне, мы сидели старенькие и маленькие, слушали одну и ту же женщину, но в разных, пусть даже и не критически, но отличных образах, а пространства начинали походить друг на друга, несмотря на то, что лето в деревне, противоречило зиме ближайшем подцентровье Москвы, а спокойная размеренная бабушка противоречила нашему суетливому утреннему чаю, свободные каникульные деньки — рабочим будням.