Тексты Аллы Пугачевой редко рассматривают как поэзию в чистом виде, наверное, зря. На ее счету не так много написанных текстов, хотя очень много написанной музыки, пожалуй, она больше музыкант, чем поэт. Или всё-таки нет? В Советском союзе поэтессу было встретить намного проще, чем музыкантку, именно поэтому в первое время Алла Борисовна использовала всем известный псевдоним (Борис Горбонос) для обозначения автора музыки.

“Тишина какая.
Господи, какая тишина.
Снова я здесь, в этой комнате.
В нашей комнате.
Я не буду включать свет,
Пусть будет все, как тогда:
И брошенный в кресло клетчатый плед,
И запах дыма твоих сигарет.
И этот вальс,
Наш единственный вальс…

В целом мире только я и ты.
Мир забыт был. Только я и ты.
Все плыло, качалось и кружилось.
Лишь твои глаза…
В них исчезло все, и даже я.
Все плыло, кружилось и качалось.
Лишь твои глаза…
В них исчезло все, и даже я…

Но ты отсюда ушел,
Ушел в никуда.
Но для меня ты здесь навсегда.
Не верю в пропажу,
Ты всюду со мной!
Неправда, ты здесь!
Ты танцуешь со мной!

Закутаюсь я в твой клетчатый плед,
Закурю сигарету, где губ твоих след.
Клянусь не забыть твоих ласковых глаз,
Мне в этом поможет
Наш единственный вальс.”

Но теперь про ее поэзию, начнем с самого раннего. Это было написано в семнадцать или восемнадцать лет — «Единственный вальс»(1967) — дебют на грани, не потому, что текст был крамольным, а потому, что он был слишком честным, нетипичным для девочки из музыкального училища, которая ездила с агитбригадой по Заполярью. «Тишина какая. Господи, какая тишина. Снова я здесь, в этой комнате. В нашей комнате». Слово «Господи», брошенное в тишину, тогда было не принято. «Я не буду включать свет, пусть будет все, как тогда». Она хочет воскресить прошлое через предметы: клетчатый плед, запах дыма твоих сигарет. Это поэтика памяти как коллекции осколков. «В целом мире только я и ты. Мир забыт был. Только я и ты. Все плыло, качалось и кружилось. Лишь твои глаза… В них исчезло все, и даже я». Она исчезает в его глазах почти буквально: «В них исчезло все, и даже я». Кто говорит эту фразу? Тот, кто уже стерся, но продолжает говорить. Логический парадокс, который текст не замечает или не хочет замечать. И тут происходит обрушение: «Но ты отсюда ушел, ушел в никуда». Исчезновение без объяснений? Пугачева не уточняет. Она закутывается в его плед, закуривает его сигарету — там, где остался след его губ: «Докурю сигарету, где губ твоих след». Для меня этот текст показался самым интересным, во время погружения в поэтический мир Аллы Пугачевой, он, наверное, самый искренний, потому что очень подростковый, самый честный. Лирическая героиня, смею предположить, что это сама Пугачева, очень лиричная, романтичная. Интересно, что стиль Пугачевой, выстроенный ею самой, мелодекломирующая томная женщина, берет корни в ее подростковой поэзии.

“Что вы, плакать? Никогда!
Даже если и беда
Вдруг нахлынет грязью сплетен,
Даже если ей ответить, право, нечем иногда.
Что вы, плакать? Никогда!

Встану гордо у окна,
Внешне — вроде не одна,
Горла спазмы безобразны,
Боль — до сердца, как до дна
Но что вы, плакать? Никогда!

А когда вдруг вспыхнет рампа,
Съем всю тушь, в слезах скользя.
Лишь на сцене плакать можно,
За кулисами — нельзя,
Что вы, что вы, нам — нельзя…»

А далее 8 лет поэтического затишья, но не тишины, в этот период Алла Борисовна становилась главной певицей Советского союза. В тексте «Что вы, плакать? Никогда!» (1975) лейтмотивом является сокрытие боли. Здесь работает антитеза: сцена (разрешенное пространство для слез) и закулисье (запретное). Рифма здесь простая (окна/одна/дна). Возможно этот текст является прообразом текста “Сильная женщина», только там лирическая героиня уже может позволить себе слезы за кулисами. В этом тексте раскрывается другая сторона Пугачевой-поэтессы, я бы назвал ее “артистка”. Уже в 2019, во время её последнего сольного концерта она презентует песню “Поживи в моей шкуре”, которая на мой взгляд написана в том же духе, что и эта, то есть это определенная традиция. Также есть песня “Люди, люди”, текст для которой был написан совместно Пугачевой и Резником, в которой раскрывается эта же суть, тяжелая жизнь артиста, во всех этих текстах Пугачева говорит со зрителем на тему своей хрупкости, ее очень ранят разговоры о ней. Что касается текстовых аспектов, тут можно отметить очень красивую звукописях “В слезах скользя», а аллитерация на [г] и [к] в строках про горло — «горла спазмы безобразны» — почти буквально передаёт клокотание.

“Приезжай хоть на денек,
Если так же одинок,
Если грустно вечерами,
Ну приезжай хоть на денек.

Приезжай, хоть на часок.
Нашей дочки голосок
Зазвенит тебе навстречу.
Ну приезжай хоть на часок.

На минутку приезжай,
А когда — ты сам решай.
Если на день не выходит,
На минутку приезжай.

Ну появись хотя б на миг,
Чтоб услышать сердца крик.
Быть с тобой всю жизнь хочу я,
Ну приезжай хотя б на миг.

Приезжай хоть на денек…
Приезжай хоть на часок…
Приезжай, приезжай…

Приезжай хоть на денек…
Приезжай хоть на часок…
Приезжай, приезжай,
Приезжай… »

В «Приезжай» (1977), одной из моих самых любимых песен Аллы Пугачевой, самой блюзовой песне, нет ни растворения, ни галлюцинаций, что, кстати, для блюза характерно. Текст построен на предельной конкретике и простоте. «Приезжай хоть на денек, если так же одинок, если грустно вечерами, ну приезжай хоть на денек». Она готова на любые условия: день, час, минута, миг, уценка собственного времени до нуля. Текст — сплошное повторение. «Приезжай хоть на денек… Приезжай хоть на часок… На минутку приезжай… Ну появись хотя б на миг», количество убывает, а отчаяние усиливается. Все предложения — короткие, бессоюзные. Восклицания «Ну» перед каждой просьбой («Ну приезжай…») — частица, смягчающая приказ и превращающая его в уговор. Это бытовая интонация, усиливающая искренность. Этот текст, несмотря на то что в нём нет музыки-поэзии, очень мне нравится тем, что он короткий, в нём мало слов, но в этих словах очень много Пугачевой, много эмоций.

«А самолеты улетают,
Тают, тают в облаках!
И я в одном из них сжимаюсь,
Маюсь, прячу слезы в кулаках.

И, между прочим, улыбаюсь,
Боюсь, боюсь не улыбнуться.
Ведь я же в первый раз пытаюсь
Себя заставить не вернуться!

Я в первый раз так поступаю,
Так поступали, поступали, но со мной!
Я в первый раз так поступаю,
Так поступали, поступали, но со мной!

А ты мне вслед кричишь: «Не надо!
Не надо, надоест так жить совсем!»,
А сверху громче канонады…
Надо… Надо ж, ты такой, как все…

Да, я все чаще увлекаюсь,
Каюсь, каюсь в маленьких грехах.
И в доброте своей купаюсь,
Покупаясь на красивые слова!

Я в первый раз не возвращаюсь,
И раньше так не возвращались, но ко мне.
Я в первый раз не возвращаюсь,
И раньше так не возвращались, но ко мне.

Ах, самолеты улетают, тают, тают, тают,
Тают, тают в облаках.
И я в одном из них сжимаюсь, маюсь, маюсь, маюсь
Маюсь, прячу слезы в кулаках.

Я в первый раз так поступаю,
Так поступали, поступали, но со мной.
Я в первый раз не возвращаюсь,
И раньше так не возвращались, но ко мне.

Я… Я в первый раз не возвращаюсь,
Но, впрочем, кто ж меня теперь вернет?
Когда судьба уже дала свою команду:
Внимание! Приготовиться!
На взлет! »

«Самолеты улетают» (1984), наверное, единственный из моей подборки текст, который можно рассмотреть, как чистую поэзию. Он работает на другом приеме — оксюмороне поведения. «Прячу слезы в кулаках. И, между прочим, улыбаюсь» — одновременность несовместимых действий, слезы и улыбка, сжатие и демонстрация. Лексика здесь намеренно снижена: «сжимаюсь, маюсь», «прячу», «боюсь не улыбнуться». Пугачева избегает поэтизмов. Самолеты «тают» — повтор этого глагола дважды («тают, тают») создает эффект замедленного исчезновения. Интересно, что ритмический рисунок песни (оригинал написан в размере, близком к дольнику) позволяет слогам растягиваться и проглатываться — это уже область музыкальной поэтики, но в самом тексте заложена пауза между «улыбаюсь» и «боюсь», которая создает зияние. Этот текст прекрасен своим пафосом, так пафосно, что хочется заплакать, но не понимаешь эти слезы от сочувствия к героине или от громоздкости. Несмотря на то что текст, по моему мнению, пафосный, он не становится от этого плохим, наоборот, возможно это его сильная сторона. Героиня тут проживает предательство от любимого человека «Надо ж, ты такой, как все». Текст – это ее внутренний монолог, размышление о том, что пора уходить, чтобы быть сильнее и не наступать на те же грабли.

«Вы говорили — куда ты, куда ты, куда ты?
Ой, ой, ой! Ой, ой, ой, ой!
Вы говорили — зачем это, зачем это тебе?
Ой, ой, ой! Ой, ой, ой, ой!

Вы говорили — потом не ищи виноватых,
Его ты разлюбишь — вы говорили мне.
Ой, ой, ой, ой. Ой, ой. Ой, ой, ой, ой.

Что было — то было, я слез не стыдилась,
Когда я скрывала тревогу свою.
Но время идет, я люблю, как любила,
Люблю я его, понимаете, люблю!
Люблю, как любила!
Люблю я его, люблю!

Вы говорили — подумай, подумай немножко.
Ой, ой, ой! Ой, ой, ой, ой!
Вы говорили — не стоит он, не стоит он тебя!
Ой, ой, ой! Ой, ой, ой, ой!
Вы говорили — ты рыжая, толстая кошка,
А ему нужно серую — вы говорили мне.
Ой, ой, ой, ой. Ой, ой. Ой, ой, ой, ой.

Что было — то было, я слез не стыдилась,
Когда я скрывала тревогу свою.
Но время идет, я люблю, как любила,
Люблю я его, понимаете, люблю!
Люблю, как любила!
Люблю я тебя, люблю!

Вы говорили — заплачешь, заплачешь, заплачешь!
Ха, ха, ха! Ой, ха, ха, ха!
Вы говорили — не пара он, не пара он тебе!
Ха, ха, ха! Ой, ха, ха, ха!
Вы говорили — под дудку его ты запляшешь,
Как видите танцую,
Танцую теперь и пою!
Ха, ха, ха!

Вот написали про меня в журнале,
Что я рыжая кошка,
Теперь пускай смотрят —
Мяу!

Вы говорили — куда ты, куда ты, куда ты?
Ой, ой, ой. Ой, ой, ой, ой…
Мяу!..»

«Кошки» (1984) — самый агрессивный по лексике текст. Здесь Пугачева вводит чужую речь как травму. Рифмы здесь почти отсутствуют, синтаксис ломаный, с внутренними переносами. Это стихотворение — диалог без ответа. Лирическая героиня воспроизводит чужие реплики («Вы говорили…») и тут же парирует их междометиями, повторами, а в финале — откровенной насмешкой. Стих движется от боли («ой, ой, ой») через иронию («ха, ха, ха») к хулиганству («Мяу!»). Какие-то особенности поэтического языка в тексте проследить трудно, но всё же тут меняется тема я бы ее описал как «надо мной смеялись, а я оказалась лучший» или «вы меня отговаривали, а я сделала всё правильно». Глубокой рефлексии тут тоже нет, но этот текст, можно назвать работой над самооценкой.

Меня как книгу ты листаешь,
Картинок ищешь, а картинок нет,
И зря меня ты за роман считаешь,
Ведь я всего лишь маленький сонет.

Так иди же сюда,
Поднимайся ко мне,
Без тебя мне так плохо,
А с тобой хорошо.

Опять смеюсь, шучу и плачу,
Свой хрип за пенье выдаю,
Но все же верю я в удачу,
Как веришь ты в любовь мою.

Опять смеюсь, шучу и плачу,
И снова день безумности вращается,
Пока я, пока я молодая,
Мне все, все, все прощается.

И последний текст, который я выбрал для разбора «Так иди же сюда» (1994) — самый простой по лексике, но самый сложный по интонации. Здесь Пугачева использует прием нарочитой примитивизации: «без тебя мне так плохо, а с тобой хорошо». Это почти детская конструкция. Но дальше она вводит центральную метафору: «не надо меня за роман считать, я всего лишь маленький сонет». Противопоставление роман / сонет — это не только жанровая метафора, но и размерная. Роман — долгий, прозаичный, тяжелый. Сонет — четырнадцать строк, строгая форма, мгновение. Героиня просит не наделять её эпической глубиной, признать её краткость и простоту, она умаляет себя — это работает как защитный механизм, только шиворот-навыворот. Если раньше она прятала боль за улыбкой, то теперь прячет сложность за заявлением о простоте. Текст также не лишен самоиронии «свой храп за пенье выдаю».  И тут опять есть оксюморон «смеюсь, шучу, плачу».

Стихи Пугачевой не образуют канонического поэтического корпуса, но в них прослеживается устойчивая система приёмов: градация (уценка времени, чувства), оксюморон (слёзы через улыбку, смех сквозь плач), антитеза публичного и приватного (сцена / кулисы), а также диалог с чужим голосом («вы говорили»), который героиня либо глушит междометиями, либо присваивает. Все эти тексты — демонстрация того, как именно героиня не даёт себе заплакать, не даёт себя сломать, не даёт себя прочитать. Поэтому они существуют на границе между лирикой и перформансом, и полноту обретают только в исполнении — но это не делает их «не поэзией», а лишь уточняет их природу.