24 апреля вышел альбом группы «Нелюдимка» «Вечно зеленые аллеи». Мы встретились в Электротеатре Станиславский с солисткой группы, Ульяной Васькович, и поговорили о новой музыке, театре, песнях, и андеграунде, из которого может и хочется выбраться, но не получается.

Стас Мокин (далее: С.М.): Расскажи, почему альбом называется «вечно зелёные аллеи»? Кстати, я знаю, почему. В пятницу я ехал на автобусе до станции метро Юго-Западная и увидел вечно зелёную аллею. И я понял настроение альбома – это же кошмар. «Вечно зелёные аллеи» — это кошмар! Это название-обманка, потому что кажется, что «Вечно зелёные аллеи» — во-первых это эко-поэтика, как бы и счастье, а на самом деле это лиминальное пространство, это ужас. И есть такой термин, как полуденный ужас. Кстати, есть в псалмах: «Ведать не будешь дневного ужаса». А полуденный ужас — это такой термин, когда человек один в поле зелёном или в лесу, и его сковывает ужас, потому что верх берут доисторические инстинкты предков. Это осталось в ходе эволюции где-то там на подкорке. Каждый раз, когда человек один в вечно зелёных аллеях, он сходит с ума от ужаса.

Ульяна Васькович (далее: У.В.): Очень точно! Я придумала это название, когда я приехала в Зеленоградск, который рядом с городом Калининград. И я очень странный путь выбрала до отеля. Ехала на такси, а потом на электричке. И из окна электрички я увидела ряд деревьев, на которых были такие круглые наросты. Я была уверена, что это гнёзда аистов, и даже умилилась этому: как здорово – я вижу гнёзда аистов. Потом я случайно оказалась в заповедной зоне внутри города, и я решила просто узнать, что это на самом деле, потому что я поняла, что это просто какой-то круг на дереве, шар. И я прочла, что это омела – вечнозелёный паразит. Действительно, это именно, что обманка. Вечное это желаемо, вроде бы, но это, конечно, пугает, потому что ничто не вечно. Когда я приехала обратно в Москву, всё время начали на всех бульварах и на всех даже набережных всё озеленять. Всё было зелёное. Привозили какие-то деревья в кадках огромные. Вот этот вечнозелёный паразит, он притворяется жизнью.

С.М: Когда это было?

У.В: Получается, полтора года назад, прошлой зимой.

С.М: Треклист тогда уже был собран?

У.В: Это я не помню. Но я точно знаю, что были уже записаны песни, а последовательность я ещё не знала.

С.М: Это целая история, вот эта последовательность песен, потому что, по-моему, это огромная не пьеса, конечно, но кино, да. Это кино. И одна песня вытекает из другой.

У.В: Если говорить о втором альбоме и обращать внимание то, что это второй альбом — он  писался совсем по-другому, нежели первый – потому что тогда многие песни были написаны ещё до того, как «Нелюдимка» появилась, были сначала тексты. Я дописывала альбом, ещё не зная, что это альбом в психиатрической больнице. И там я поняла, что, собственно, это всё песни, а не стихи. И когда группа только появилась репетиции были устроены таким образом, что сначала мы работаем с текстом, а потом из него вытекает музыка. Спустя время так получилось, что тексты начали рождаться из музыки. Вот сама последовательность этих песен, она продиктована какой-то логикой внутренней, которая существует скорее в музыке.

С.М: Да, не у всех получается сделать альбом, который бы концептуально, в смысле трек-листа переходил из одной песни в другую.

У.В: Мы это делали достаточно интуитивно, и я стараюсь не уходить в дебри собственных границ сознания и доверять просто какому-то, возможно, ошибочному, но мгновению, каким-то свежим импульсам, которые просто к тебе приходят как забава. У меня достаточно серьёзное отношение к группе, поэтому я стараюсь доверять каким-то вещам, которые от меня не зависят. И последовательность, она каким-то независящим от меня образом выросла. Возможно, я здесь преуменьшаю вклад Макара Климова, который сводил альбом. И, возможно, наш диалог с ним как-то очень поступательно вырастал и всё это связал. Мы оба доверились случайным, в том числе, вещам.

С.М: И сколько вы записывали этот альбом?

У.В: День.

С.М: Вы за один день записали альбом?

У.В: Да.

С.М: То есть это все эти песни, ну, именно вокал — это вокал одного дня?

У.В: Да.

С.М: Как здорово.

У.В: Нет, я не совсем права, потому что там есть «Боль». И вот «Боль» мы записывали у Макара. Макар – это человек, любимый режиссёр которого Ингмар Бергман, это человек, у которого в голове есть идеальный вариант произведения, если что-то до него не дотягивает, это для него сильное переживание, достаточно яростного характера. И на записи песни «Боль», которая велась у него дома, он сделал синтезатор и, собственно, следил за тем, чтобы я правильно спела. В итоге я сделала так:  выключила музыку, я смотрела просто на квадратики, как меняется темп, потому что я достаточно плохо играла, грубо говоря. Н меня влияла музыка. Я вся пропитана была этой песней, а потом в какой-то момент, когда я её выключила, перестала быть рабом этой музыки, и появился какой-то второй, ну, какой-то диалог между мной и музыкой. И поскольку это единственная композиция, в которой есть только клавиши Макара, там этот диалог очень виден. Он на первый план выставлен.

С.М: Мне кажется, песня «Мунбанни» существует в диалоге с музыкой и голосом, в смысле, что голос вырывается из музыки, он живёт отдельно своей жизнью, сопротивляется. Хотя музыка там замечательная.

У.В: Тут два момента в этой композиции в том векторе, о котором ты говоришь. Я не знаю, что ты имеешь в виду, когда ты говоришь сопротивляется. Она не совсем стройная. И плюс к этому ещё, в этой песне я как-то ярче всего работала с голосом как с отдельной фигурой, как с отдельным инструментом. Интересно, что на первых парах группы я зачастую враждовала и заходила во вражеский диалог с человеком, который употребляет слово «театральность», но то, как я обращаюсь с голосом в «Мунбанни» – так может кто-то обозначить, поскольку там голос является героем. И при этом он там достаточно чувственно-вызывающий. Эти звуки помимо пения, они какого-то не животного, а именно агрессивно-человеческого характера. И мне интересно с этим в принципе работать, с голосом как с отдельным персонажем, отдельным инструментом, но сложно сочетать яркость и какую-то умеренность, это мастерство.

С.М: Что такое мунбанни?

У.В: Мунбанни — это лунный кролик. Я эту песню придумала очень давно, ещё когда с нами был Никита Михеев. Он просто рассказал, что он писал письма луне и сжигал их.

С.М: 2022-2023 год.

У.В: Да, 2023. Когда я много сидела ВКонтакте, в каком-нибудь шестом-седьмом классе, там есть такая графа «что вас вдохновляет», и я написала: «люди». И почти каждая песня и в первом, и во втором альбоме посвящена кому-то. Например, «Смайлик в облаках»; «губы сохнут на губах» –  это сказали два разных человека, это меня поразило. Просто мгновения проговаривания нередко незначительных для самого автора строк человека, они, наверное, ощущаются вот как в фильме братьев Сафди, когда всё начинает гореть. Ничего не происходит, но в мгновение сказанного пространство воспламеняется. Или, например, в песне «Воин», там есть строчка: «Спасибо за это время, которое мы делим как хлеб» — эта строчка, я её нашла в заметках, когда мне было восемнадцать, девять лет назад, мы были с моим другом у его бабушки в посёлке под Самарой, где он родился, мы приехали туда впервые, было достаточно тяжело там находиться. В общем, это мой друг написал в посёлке под Самарой, когда мы долгое время проводили с его бабушкой и с его братом. Это гениальная фраза, она не моего авторства, но «спасибо за это время, которое мы делим как хлев», уже моего авторства.

С.М: Нужно сказать что-то про Сашу Брагина и Таю Радченко и Никиту

У.В: Я говорю так много о Макаре, потому что мы занимались пост-продакшеном. О Тае: те комплименты, которые от дружеского некого сообщества группы мы получаем, они связаны с самобытностью, с неординарностью, с тем, что люди не могут найти аналогов. Например, вот однажды про нас написали когда-то очень давно в каком-то канале: «очень нравится и бесит одновременно». И я подумала: это можно сложить и получить – интересует, это вызывает у меня чувство. Если Макар — идеалист, то самый смелый из нас — это Тая. Самый смелый, в смысле, относящийся к музыке как к орудию. И нам очень повезло с Сашей, который абсолютно мастер своего дела, он может сделать всё, что угодно, в принципе.

С.М: А песня «Сирень»?

У.В: Ну, интересно, что я думала, а что за игольное ушко? А потом я вспомнила, что есть про верблюда. Что это такое вообще? Притча? Не притча?

С.М: Ты имеешь в виду, что богачу попасть в рай сложнее, чем верблюду пройти через игольное ушко?

У.В: По-моему, да.

С.М: Думаю, это критика капитализма. Но богачу реально сложно попасть в рай. Я много думаю в последние два года о том, что на самом деле лучшее произведение искусства — это то, что ты не сделал. И «искусство — это то, что должно существовать» – такая максима, которая эти слова тоже иллюстрирует.

У.В: Ну, здесь упомянем человека из уважаемой среды, Сашу Князева, автора группы «Хайлайтер», у которого есть трек «Нарисованные цветы». И там, мне кажется, автор работает с этим, но я работаю не с этим,  то, что тяжело вынести — это смысл существования. Искусство напоминает, что в жизни есть вес. Есть вещи, о которых мы думаем, мыслим, размышляем, они нас волнуют, и, к сожалению, вот ещё и произведения искусства рождаются, а не хотелось бы. Я, конечно, превираю, мне очень нравится, что я искусством занимаюсь, песни пишу, да, или там помимо этого, чем-то занимаюсь, но это больно очень, в принципе, жить…

С.М: Мне вообще не интересна жизнь.

У.В: Ну, к сожалению, искусство так или иначе взаимодействует с тем, что на самом деле жизнью является. Оно для меня является сигналами о том, что как бы я ни хотела сказать, что это конец. Уже достаточно давно нам говорят, что мы пришли к концу времён, ну, в общем, мы пришли к концу чего-то там. А где этот финал?

С.М: Вот тут.

У.В: Я вот его не вижу.

С.М: Финал ты не видишь? Может этот финал может длиться 4 000 лет, кали-юга такая?

У.В: Интересно, вот монахи, они вообще не занимаются искусством? Вот это хороший вопрос.

С.М: Тысяча человек есть, которые не занимаются искусством. Я знаю так много людей, которые вообще не взаимодействуют с искусством, которые работают, потом приходят домой с детьми, потом ложатся спать, а потом возвращаются.

У.В: Так нет, нам уже 300 лет, как сказали, что всё — фигня.  Ну, просто люди продолжают ходить в театры, читать книги и не важно, сколько людей. Просто, казалось бы, что, ну, мы живём в такое время, когда это никому не нужно, но находится один человек, которому это нужно. В общем, великим вопросом остаётся, почему после конца времён, когда вроде бы всё бессмысленно и всё перестало иметь смысл, некие святыни рухнули, казалось бы, и нам сказали, что мы живём в это время. Почему вещи продолжает существовать.

С.М: Александр Степанов говорил о том, что искусство — это не коробка с смыслом, а это такая штука, которая всё время продуцирует новые смыслы, даже если это было сделано тысячу лет назад, всё время новые смыслы создаёт, новые контексты.

У.В: Кажется, что раздробленность мира, нестройность, отсутствие центра. Вот для меня эта строчка про боль. «Вот и причина нашего счастья, неизлечимая сильная боль».

С.М: Да.

У.В: Ну, наверное, вот она тоже связана с таким ощущением, просто мироощущением.

С.М: Ну, нашего счастья, именно нашего счастья, нашего с тобой. Общая боль, конечно.

У.В: Я там обращаюсь к человечеству.

С.М: Нет, не к человечеству. К человеку, которого ты любишь, разве это не общая боль? Когда у нас что-то одинаковое болит. Мне кажется это лучшая песня о любви, которую я слышал за последнее время. Я слышал ещё песню Deep Down Пола МакКартни, когда ему 79 лет, и он поёт про то, что он хочет со своей женой покататься по ночному городу со своей женой. Это приобретает какое-то счастье.

У.В: Да. Ну я вообще против времени.

С.М: Да, ты спрашивала у Гронаса.

У.В: Мне не понравился его ответ.

С.М: А я не помню его ответ. Я помню, что ты была самой громкой там.

У.В: Ну вот он сказал, что стихи не обязательно имеют смысл. Это милый ответ, но не мой.

С.М:Важно, что вы остаётесь такой андеграундной независимой группой, хотя вы могли бы стать там очень популярными за 5 секунд. И такое счастье, что вы знаете, как стать популярным за 5 секунд, но вы этого не делаете.

У.В: Я вот, наверное, так не думаю, и довольно мне горестно от того, что нету возможности, например, зарабатывать музыкой. Это достаточно болезненный вопрос. Я недавно общалась с солисткой одной группы, ее знают намного больше людей. Достаточно такой сильный у нас разговор был. Когда я ей сказала о том, что я остаюсь здесь в связи с тем, что третий альбом надо записать и вообще записать все песни, которые у нас есть. Я, вообще, отношусь к «Нелюдимке» как к делу своей жизни. Эта девушка, она сказала: «Так удивительно, я вообще так не чувствую, и вообще мне не очень нравится, что получается, но моим коллегам по группе и слушателям нравится, поэтому я делаю так”. Я просто ощущаю “Нелюдимку”, как нечто великое, просто это мамонт, живущий во мне. Я иду мамонтом внутри себя по улицам Москвы, а можно по-другому и тоже получается хорошее произведение. Для меня очень важна степень доверия друг к другу. Нужна ли нам популярность – очень хороший вопрос. Я часто думаю “наверное, это кому-то помогает, наверное, там это для кого-то важно”.

С.М: Да.

У.В: Не знаю, я вот с кем ни поговорю, кто хочет нам как-то помочь, в смысле продакшна, люди от меня, конечно отмежёвываются. Тяжело это как-то подать на большую аудиторию. Мне кажется, это связано с каким-то стыдом, который есть в нашей культуре, есть такое ощущение, что популярные вещи связаны с государством. Так или иначе.

С.М: Мне кажется, что вообще всё связано с государством так или иначе.

У.В: Мне кажется, что этот стыд там мешает. Мне кажется, мы бы выдержали популярность.

С.М: Ну, запишите пять рилсов и всё.

У.В: Пробуем.

С.М: Да. И всё. Ну, их надо просто сделать как знаешь, в фильме Феди Кудрявцева «Ровесник», вертикальное видео быстро нарезанное.

У.В: Я не знаю, у меня какое-то может быть, инфантильное или наивное неверие в то, что только шаблонные вещи работают.

С.М: Ну или пусть Макар разденется.

У.В: Хочется как-то, хочется выиграть в лотерею.

С.М: Иисус Христос тоже не был особо популярным чуваком. Двенадцать человек его только любили жёстко. У тебя есть двенадцать фанатов, которые тебя жёстко любят?

У.В: Не знаю. Мне кажется, что самое-самое серьёзное в отношении популярности — это можешь ли ты это выдержать? Ну, это, может быть, никто не знает.

С.М: Надо проверить. Мне кажется, ты уже была популярна в какой-то момент.

У.В: Да, но выдержала ли я это? Это, кстати, хороший вопрос.

С.М: Что ты чувствовала тогда?

У.В:

Ну, если честно, я не чувствовала, что я проделала какую-то работу, хотя это неправда. А сейчас, когда мне говорят слова благодарности, я чувствую, что меня благодарят, а я знаю за что.

С.М: Начинаешь чувствовать ответственность, что тебе вообще надо что-то делать ещё.

У.В: Мне как бы очень помогает, что я не одна в группе. И иногда ты можешь сделать вид, что ты вообще не имеешь значения.

С.М: Мне кажется важным, что вы так или иначе работаете с визуальным, я много думаю о том, что те авторы, молодые, да и немолодые, именно в поэзии или в прозе, которые смотрят на театр, на кино, на изобразительное искусство свысока, и думают о том, что литература первична, они закрывают для себя новые горизонты.

Я думаю, «Нелюдимка» — это не только музыкальный проект, там есть перформативный опыт, и я очень всегда мечтал сделать концерт нелюдимки в каком-нибудь старом кинотеатре с сидячими местами. Такое почти получилось в Библиотеке поэзии, когда все сидели, и это выглядело, как перформанс, спектакль.

У.В: Ну, во-первых, люди, которые, которые ставят какой угодно вид искусства выше других искусств — это полный пиздец. Есть такой мультфильм «Вампир Ди», про вампира-полукровку, который убивает других вампиров, и у него на руке рот.

Он питается песком через руку. И у меня от такой градации возникает ощущение рта на руке, ты как бы питаешься какой-то низменностью собственной. Ты сам себя поедаешь, ты себе сам выращиваешь рот. А второе про театр, у меня один из художников, теоретиков, кто является яркой фигурой,  повлиявшей на меня — это Антонен Арто. И он до сих пор является проводником в мир искусства. И я ученица Бориса Юхананова, конечно. Театр — это очень важно. Интересно, что в последнее время очень многие начали делать у себя театральные проекты, театральные зарисовки, что-то связанное с театром, но это всё усугубляет, потому что всё больше и больше мы уходим от того, что такое театр. Прошлый год был временем перевёрнутого театра абсолютно тоже, Театральный бульвар.

С.М: Группа «Нелюдимка — это же музыкально-театральная штука. Как ты это ощущаешь?

У.В: Если мы говорим о театре в истинной процессуальности этого слова, которое связано с обрядом, то да. Под каждое выступление выбирается определённый костюм, это всегда связано так или иначе с тем ощущением обрядовости, которая театру присуща.

С.М: Ну, хороший альбом получился.

У.В: Да, спасибо.

С.М: А обложка — это твоя фотография?

У.В: Да. Это в Кисловодске снято.

С.М: Вы записываете уже следующий?

У.В: Вот сейчас найдём деньги и будем.

С.М: Как вы хотите найти деньги?

У.В: Ну, на дороге.

С.М: На дороге? Вам платят за концерты? Вам стали платить за концерты?

У.В: Ну вот платят.

С.М: Правда. Кто?

У.В: А люди, которые зовут.

С.М: И вы их откладываете на запись альбома?

У.В: Нет, кстати. Не знаю почему. У нас просто никогда нету денег, и мы всегда их тратим на еду.

С.М: У меня вообще нет денег. И я всё равно, если что-то получается, откладываю в “журнал на коленке”.

У.В: Ну, видишь, дело жизни.

С.М: Это ужасно, что это дело жизни.