Художественное эссе об ангелах, меланхолии и пространстве в фильмах Белы Тарра

This facile equivalence of nature as a force to dominate does not appear in Tarr’s films. He does not portray humans building, burning, chopping down, or otherwise modifying the landscape. Often, the damage has been done before the film begins.

Clara Orban

Начальная точка круга

Все начинается со статики. Никакого движения, никакого стремления. Может быть, ветер что-то и шевельнет, но это не столь существенно. 

В первом кадре, в самом начале фильма, перед тем, как мысленно перейти в отзеркаленный мир, мы должны понять: 

а) какую позицию занимаем по отношению к происходящему и 
б) что, соответственно, начинает происходить? 

К первому вопросу отлично подойдет ответ “зритель”, но я, пожалуй, выберу “ангел”, если уж речь о Тарре. Ко второму вопросу нет ответа, или же он проявится тогда, когда это будет не важно. Я настаиваю, что это не важно, ведь банальный мысленный ответ не очень многое даст: он сразу выгорит и покроется пылью, причем быстрее, чем вы успеете его осмыслить. Однако же то, что вам подскажут ваши чувства, то, что находится в спектре не аналитического восприятия – оно действительно даст вам понять, что именно сейчас, на первых минутах фильма, начинает происходить.

Все начинается с ощущения. Все начинается с наблюдения.

Зритель рождается в первые минуты фильма. Мир самого произведения, его пространство, заведомо шире и не герметичен. Зритель равен человеку в той степени, что его время ограничено. Абсурдно говорить о том, что фильм длится столько-то минут. Это время жизни зрителя длится столько-то минут. Если мы переносим эту оптику на фильмы Тарра, то время жизни ангелов ограничено.

Все начинается с жизни. Все начинается со смерти. Фактически, все начинается с замкнутого круга. Может ли кино это показать?

По крайне мере Бела Тарр – смог.

Пространство разрушенное 

Первый кадр “Сатанинского танго” – семиминутное черно-белое молчаливое наблюдение за пространством. Все, что мы видим – коров около полузаброшенного венгерского совхоза. 

Привкус разрушения есть во всех фильмах режиссера. В “Проклятии”, “Человеке из Лондона”  и “Осеннем альманахе” – разрушение человеческих взаимоотношений. В “Гармониях Веркмейстера” – разрушение спокойствия и гармонии. В “Туринской лошади” – разрушение надежды. “Сатанинское танго” выделяется на их фоне тем, что сочетает в себе все описанные выше разрушения.

Примечательно, что рана разрушения была нанесена до того, как начался фильм. И будет продолжать раскрываться и после того, как мы, ангелы, умрем. 

Пространства разрушения (локации, где происходят действия фильмов Тарр) – все они являются зеркалами происходящего. Бела Балаж писал о том, что “среда становится видимой аурой человека”. Находясь в мире, который постоянно разрушается, герои Тарра являются лицом его пространства. Пьяные, лживые и неведающие – они транслируют собой апокалипсис физического и внутреннего ландшафта. “Ведь всё в конечном итоге зависит только от человека.” 

Один из главных героев фильма, хромой мужчина по имени Футаки, “князь Мышкин на венгерский лад”, в самом начале фильма просыпается от звона колокола. Этот звон пугает его по той причине, что ближайшая колокольня находится далеко от совхоза, да и то она разрушена, а потому не может данный звук быть слышимым в реальности. В конце фильма этот же звон слышит затворник Доктор, который все таки добирается до колокольни. Она действительно оказывается разрушенной, но при этом в ней все еще есть действующий колокол, в который бьет некий безумец. Доктор сокрушается, что за зов ангелов он принял проделки обычного человека. Вернувшись домой, Доктор заколачивает все окна и начинает заново писать действия фильма. Круг замыкается.

Так по ком звонит колокол? Очевидно, по всем нам. Ибо даже мы, ангелы, подвержены его зову. И мы также лишь смотрим за смертью Эштике и не можем повлиять на ее действия. Обращаясь к оригиналу, роману Краснахоркаи, мы можем узнать, что перед употреблением крысиного яда, Эштике слышала зов ангелов. Тарр, невероятным образом, переносит этот факт в фильм. Мы смотрим на смерть Эштике сверху. Ангелы смотрят на смерть Эштике молча.

Пространство угасающее

Питейные заведения у Тарра – места, где человек превращается в паука. Кружева танца в начале “Гармоний Веркмейстера”, их пьяный надрыв, формируют у ангела ощущение бесконечных линий, движений. Они, если дать им возможность, будут продолжаться вечно. 

“Гармонии Веркмейстера” буквально начинаются с того, что Валушка демонстрирует идею движения небесных светил в корчме. Он сам их движет, попутно экспрессивно рассказывая о чудесах Млечного Пути. Формируя паутину мира, Валушка не понимает, что показывает нам не идею, а реальность. Позже, когда его снесет за собою разрушающая город толпа, он смог бы это понять. Но он – тоже Мышкин, как и, впрочем, всем мы.

Любая сцена в трактире у Тарра длится невероятно долго. Мучительность и зацикленность действий героев также раскрывается через музыку. Композитор Михай Виг специально для Тарра создает монотонные, повторяющиеся сопровождения. Как и Disintegration Loops, их можно играть бесконечно. Мы можем навсегда остаться в этом потоке алкоголя, танца и ругани; в пространстве медленного угасания. Впрочем, мы выбираем наблюдать и ничего не предпринимать. Как и все ангелы.

Когда закончатся силы, мы все уснем. Перестанет шуршать паркет, упадет никому не нужный аккордеон. И когда это случится, то на сцену выйдут настоящие пауки. Они оплетут наши спящие тела километрами паутины, ибо кто-то же должен продолжать демонстрировать движения небесных светил, пускай и с помощью тишины?

Пространство мертвое

Если выбирать природный образ фильмов Тарра, то это – мертвое дерево.

В “Туринской лошади”, кажется, вообще нет ничего живого. Поля выжжены. Вместо ветра – уничтожающий все ураган. А одно единственное дерево и то лишено листвы и дыхания.

Отец и дочь пытаются выжить в мертвом мире. Тарр делает ситуацию еще хуже: они пытаются монотонно выжить в мертвом мире. Его пространство, его жизнь была аннигилирована задолго до того, как родились ангелы.

История с Ницше здесь присутствует не просто как удобная метафора мира после смерти Бога. В эссе Краснахоркаи, на котором и основана “Туринская лошадь”, пишет: “Туринская трагедия Ницше подсказывает: жизнь в согласии с нравственным законом — не есть свободный выбор, так как выбрать нечто противоположное априори невозможно.” Проведем такую странную параллель: а что если сама природа и пространство, доведенные нами до приступа, решили переступить эту черту? Почему мы решили, что можем контролировать их? Почему мы решили, что они будут бездействовать, пока человек потребляет их? Поэтому вполне логично, что если человек истребляет самого себя, то мир может помочь ему в этом. 

Мы сами себя, как тушу кита, вытащили на площадь ради увеселения. Не стоит удивляться, что однажды подняв глаза к небу, мы обнаружим, что оно внезапно куда-то пропало.  

Пространство меланхоличное

Странно, что Бела Тарр не назвал “Гармонии Веркмейстера” также, как первоисточник Краснахоркаи – “Меланхолия сопротивления”. Ларс фон Триер трактовал депрессию как конец света. Тарр, вторя роману, выворачивает эту идею наизнанку: сопротивление апокалипсису это вязкое, почти невозможное дело, полное разочарований и меланхолии.

Конечно же фильмы Тарра печальны. А что вы хотели? Если планируете вновь пережить сложный период глобального кризиса и вернуться к нормальной жизни, то эпиграф Краснахоркаи вас разочарует: время течет, но не меняется. Любой из героев Тарра вам это подтвердит. И мы, ангелы, будем молчать и смотреть, пока они валяются в грязи и огрызаются на собак. Проклятие просто так не снимешь. Тем более, если мы сами его повесили.

Пространство лишенной надежды

Мы живем надеждой. Ангелы живут надеждой. Все живут надеждой. Герои Тарра живут надеждой. Футаки тем, что выберется из колхоза и будет греть ноги в теплой воде. Эштике тем, что встретится с ангелами. Валушка тем, что все будет хорошо. Отец и дочь тем, что они выживут. Но ничего не выходит. А почему, собственно, надежда должна сбываться? За созданные раны расплачивается не только тот, кто их нанес. Если хотите спасти мир, надо было начинать раньше.

А сейчас? Сопротивление. И, конечно же, меланхолия.

Начальная точка круга    

Бела Тарр был режиссером, который запечатлел все наши грехи, всю нашу слабость и грязь. Он показал возможные пространства, в которых, как в зеркале мы отражаемся.

В самом последнем кадре последнего фильма Тарра мы видим как погруженные в темноту отец и дочь принимают факт своего поражения перед смертью. Мы должны понять:

а) какую позицию мы занимаем по отношению к происходящему и
б) что, соответственно, заканчивается? 

На первый вопрос пусть каждый даст себе ответ самостоятельно. Ко второму вопросу есть общий ответ: ничего. Все продолжается. Логически это, конечно же, недоказуемо. Но чувственно – вполне.

Мы, ангелы, умираем в конце “Туринской лошади”. Лучшее, что мы можем сделать – переродится в человека и пытаться быть лучше. Второе лучшее, что мы можем сделать – отделиться от тела и вновь ожить, заново включив фильм Тарра. Потому что так мы, возможно, чему-то научимся.

Все начинается с жизни. Все начинается со смерти. Фактически, все начинается с замкнутого круга.

Все начинается со статики.