«Сейчас бы умереть» – фраза, которую не раз произносят, нежно прикасаясь к мужчинам, или положив на их могуче-сутулые плечи голову, появляющиеся мельком, второстепенные героини фильма  «Астенический Синдром».

Надежда на отдохновение в «Чеховском» (ироничном) смысле и пафосно- сентиментальные  интонации шаловливо поднимают юбку (или снимают  штаны) теме Будущего, живого и неживого, предоставленной нам через два жирных, фундаментальных образа:

В первой части фильма – Кладбища 

Во второй части фильма – Школы.

Смешная, ироничная опять же, эволюция: От праха к развитию. 

В последовательности этих образов, этих микрокосмосов раскрывается парадокс названия по отношению к фильму «Астенический синдром», об этом чуть позже.

Жирные образы, Чеховские интонации и ирония, которые запускают конструкцию первой части фильма, выстраивают перед нами своего рода театральное представление.

Театр и театральное пространство предстаёт перед нами также через операторскую работу и работу художника-постановщика. Локации и ракурсы, которые выбирают Муратова с Панковым, вместе с  сепией первой части фильма, создают ощущение амфитеатра, где разворачивается Трагедия. Драма бытовой жизни, психологической ситуации нивелируется к тому же с помощью классической музыки, появляющейся каждый раз  на контрасте с состоянием героини. Музыка, таким образом, не только привносит дистанцию к психологическому повествованию, но и настаивает на эпическом восприятии нарратива.

Эпическое, трагедийное проходит, как ток и через игру главной героини, (гротескную, напоминающую игру Клауса Кински в Агирре), а также  через её грим —  вычурно белый.

В этом же космосе актёрской игры существуют и второстепенные персонажи, «живые».

Они разговаривают на языке, близком дель арте, представляя из себя, скорее, маски, нежели бытовые эмоции со-страдания. Они плюются, дразнятся, задиристо повышая тон  так, что часто невозможно разобрать слов.  

В  использовании такого метода художественной выразительности актёрской игры, нет задачи подчеркнуть скорбь главной героини, её одиночество в мире, оставленном её мужем. Так как история подана таким образом, что совершенно всё равно кто умер – муж, отец, ребёнок, по-сути с самого начала фильма мы оказываемся в пространстве, где умерли все.

Главная героиня стоит, окружённая бесконечными портретами  мертвецов,  это выжженное поле фотографий. 

И здесь, через неживое, через фотографию просвечивается связь темы смерти, умирания и вывернутой наизнанку темы будущего.

С кладбища мы уходим, чтобы  отдать дань школе. Муратова аккуратно прокладывают нам путь из кладбищенских фотографий покойников к школьному залу почёта, где добротная работница школы протирает портреты учеников. 

Здесь же происходит, на мой взгляд, гениальная секундная сцена, конкретно  ставящая перед нами вопрос о мёртвом и живом в этом мире:

Протирая портреты и бюсты, работница подходит к статуе пионера, за которой, мы видим живого пионера, стоящего в  той же позе, что и статуя. Недовольная работница ворчит: «Не надо так делать», как будто запрещая показывать ей абсурдную смесь живого и неживого, где непонятно, кто или что является памятником. Вопрос,  который она запрещает ему задавать : что в этом мире, где эволюция идёт от кладбища (памятника пионера)  к школе (телу пионера), является живым. 

Дискурс живого  и неживого  подогревает также и язык нового главного героя второй, цветной части фильма. 

Школьный учитель, грезящий о каком-то новом русском гении, о себе в качестве гения, использует  уже знакомые нам, припудренные чеховские интонации. Только вот  делает он это как-то наивно прямо, без присущей остальному космосу картины «весёлости», не ради забавы он запирается в подсобке, подбирая правильные словесные конструкции прошлого. Он держится за это иллюзорное прошлое, сотканное из непонятых соотечественниками  «великих» цитат, пытаясь найти смысл своего пути из кинотеатра к цели, возможно, развитию, строительству будущего молодых умов. К сожалению ни один из его подопечных не хочет отвечать  на его  вопрос «А что же мне делать, скажи, что мне делать?»

Возможно, его главная проблема в том, что он проспал первую часть фильма, где ему чётко обозначили, что мир вокруг него – не драма, а эпос и  относиться ко всему, в том числе к языковым конструкциям, которое рождает его, нетипичное для остальных героев фильма сознание, нужно с определённое долей иронии, как истинному просветителю, истинному философу.

Жаль, зритель в зале проспал и также, спя, побрёл жить.  Мы видим согбенные плечи учителя, действительность ранит его, он – единственное психологическое звено, «настоящий» русский\советский\имперский человек, который в отличие от окружающего его мира не использует язык дель арте, язык масок.

А единственное в этом фильме, что мы однозначно можем обозначить как «живое» — гротеск. 

Выбранные Муратовой интонации, эмоции, которые использует «массовка» – это измерение борьбы кино-языка Муратовой с реальностью. Кира не была одинока в противостоянии словесных конструкций партийных лозунгов Советского Союза, мышиного короля фильма, складирующего в каждом доме щепотку астении. Часто «Астенический синдром» перекликается хаотичностью словообразований с  «Хрусталёв Машину» Алексея Германа, только помимо разлагающей реакции языка, его экспрессия, его дурашливость – не просто способ выжить, но предоставляемый нам художественный мир, отличный от культурных и исторических контекстов нашей страны. 

И здесь для меня раскрывается парадокс названия по отношению к фильму, о котором я говорила выше. Он заключается в ответе на вопрос : что в этом фильме есть проявление астенического синдрома?,-

Апатия главного героя второй части фильма, или же бешеная реакция окружающего его мира, так весело плюющегося желанием не умирать, то есть – быть живым?