* * *
Я снимаю кино о любви,
подглядываю за влюбленными,
жму на кнопку record, и
зелёное пятнышко ожидания в углу видоискателя
сменяется красным,
камера глотает людей за столиками открытого кафе,
пару, сидящую на берегу с бутылкой вина:
два лица близко друг к другу крупным планом,
но в записи почему-то
остаются одни скучные пейзажи
лишь иногда
открывается на несколько секунд
то вид на пустыню, то на горную гряду,
то на улицу из далекого прошлого, по которой я сам иду,
и крупным планом —
воробьи, клюющие крошки
с пустых столов открытого кафе,
я вырезаю лишнее, делаю необходимые склейки,
и улица с названием «проектируемая»
сменяется улицей «несуществующей»,
где во дворах голубятни, а в конце
интернат и психоневрологический диспансер,
я оставляю кадр с человеком на велосипеде
между застывших машин,
и снова снимаю кино о любви
словно снимаю одежду,
словно сдираю собственную кожу —
ведь без этого снять кино о любви невозможно.
ㅤ

ДЗИГА ВЕРТОВ

Никаких актеров:
только настоящая жизнь,
киноплёнка не может без света
трепещет на солнечном ветру,
пропадает за дождём царапин
новый совершенный человек.

Киноплёнка вспыхивает как порох,
(тогда другой просто не было —
какие там цифры —
круглые коробки, похожие на мины,
дымовухи в начальной школе….)
Что от него останется? —
дым и совсем немного пепла…

Но пока волчок вертится,
новый Франкенштейн
склоняется над станком,
приклеивая совершенные руки
к совершенному телу.
Чуда не будет: Джеймс Бонд
хорошо стреляет.
ㅤ

ФИЛЬМ, КОТОРЫЙ УЖЕ НЕ СНЯТЬ

По радио снова прогноз погоды на Марсе,
Патти Смит везёт камни тюрьмы Сен-Лоран
на могилу Жене,
треплет тёмные волосы ветер, живёт жизнью
простых насекомых…
Что ты споёшь в этой странной пустыне, —
говорит ей Жене, —
ты мне ничем не поможешь.

Зачем переводы на сто языков, если я говорю на одном,
переводи лучше этот гашиш или русскую водку,
я песен не слышу, язык мой присох к раскаленному
небу Танжера,
спасает лишь ветер, на Марсе есть ветер и дождь,
есть даже Элизий, Патти.
и я сам только несколько грамм удивительной пыли
— но кто за неё мне заплатит?
ㅤ

РОБЕРТ ФЛАЭРТИ

«Don’t eat the yellow snow…»
Frank Zappa

Киноплёнка не может без света,
но солнце уже на горизонте событий,
и снег такой плотный, что наружу не выйти —
сиди, проявляй темноту,
где проектор кузнечик стрекочет,
и снег времени на экране
засыпает тропу,

где тёмные звери
идут по твоим следам,
и собаки метят одинокие кусты:
— Не ешь жёлтый снег, Нанук
прибереги его для чудовищ
что уже совсем близко
и брось в их стеклянные глаза!

Проектор стрекочет
вращая бобины,
наматывая куриную слепоту
на слепоту сердца,
ночь будет длинной, но
жизнь не кончается смертью
в этом странном кино.
ㅤ

* * *
Посмотрели вчера картину,
где большой портрет Тарантино,
Шэрон стала милой старушкой
и уже полвека её сыну,
а грязные девочки Чарли,
грязные апостолы грязного бога,
по-прежнему молоды
и живут напротив через дорогу.

Они смеются, когда мой друг
выходит из дома и заводит машину:
Эй парень, покажи свой нож,
так ли он хорош,
мы готовы его заточить,
если сможешь нам выстругать буратино…
Тарантино на портрете
заливается беззвучным смехом.

Но мой друг, Юрий Гагарин,
небесный ковбой и просто хороший парень,
говорит одной из девчонок:
Садись в мою ракету, поехали.
ㅤ

ЖАН КОКТО

Каждому поэту свой ад,
Каждому Орфею своя Эвридика,
но только он вернулся назад
по полутёмному коридору
шепотом, а не криком.

Только он смог пройти
сквозь зеркальную ртуть,
полюбить свою смерть
до смерти самой…
А ты, мой милый, об этом забудь,
пока не стал амальгамой.

Забудь всё, что слышал и что сказал,
не оставляй следа на страницах,
бери Эвридику, иди на вокзал,
и уезжай поскорей
куда-нибудь за границу.
ㅤ

* * *
Странный фильм мне вчера показали
без начала и без конца:
там под серой шинелью спит в подвале
на железной кровати хозяин дворца.

Он спит спокойно, а на экране
коляска с ребёнком катится к морю,
но когда проектор трещать перестанет
совсем другая начнётся история,

и может честней оборвать киноплёнку
пока не сварили червивое мясо,
пока не запахло повсюду палёным,
и не перевернулась коляска.
ㅤ

ЖОРЖ МЕЛЬЕС

— Построй голубятню и дело в шляпе,
голубиная почта надёжнее всех надежд,
когда их нет, наступает свобода, —
так сказал мне однажды
контрабандист иллюзий с глазами ребёнка,
торгующий игрушками в лавочке на Монпарнасе.

Голуби, вылетевшие из его шляпы,
теперь важно расхаживают по моей крыше
и внешне ничем не отличаются от обычных…
Но лишь они находят дорогу к дому
даже за тысячи километров.
ㅤ

* * *
В цветном кино кетчуп вместо крови,
в чёрно-белом течет шоколад,
а если кино о любви,
то ни кетчупа ни шоколада не надо:
только два билета в конец зала
и чтобы места рядом.

ㅤ
обложка: маша гусарова