В детстве меня напугал Линч – в его «Голове-ластике» страшная детка бесконечно кричала, требуя внимания отца, как я когда-то кричала и требовала. И вдруг я представила, что могла быть этой безобразной, но притягивающей, вызывающей тревогу и панику, но в то же время совершенно хрупкой деткой – с тех пор я одержима странными детьми и странным кино.  

Линч говорит, ребенок – это неведомое хтоническое нечто. Оно заберет тебя с собой, в трансцендентный космос, ты застрянешь в нем с девушкой из батареи и навсегда запрешь в себе страх, вину, травму, агрессию и все то, что носил эти годы в курчавой голове. Реальности больше нет – пустая комната, скрипящая кровать, полосатая подушка на столе, растерянное тело, сбежавшее в черно-белую иллюзию от случившегося кошмара. 

У Шванкмайера в «Полене» – тот же липкий страх, только ребенок – гигантское дерево, пожирающее всех вокруг. Дерево, взращенное обществом, дерево, омытое любовью бездетных родителей, дерево-монстр, политое чужими шепотами, косыми взглядами, пальцами, тычущими в соседа, злыми языками, перемытыми костьми, переруганными людьми. Таким сказочкам нет конца, как нет конца человеческой глупости и бестактности, как нет конца вечному «должны» и вечному «надо». 

У Йоханссона в «Агнце» – ребенок с головой ягненка – был принят, как свой, и жил, как свой, но ушел, как дитя богов, оставив за спиной приемных мать и отца. Он – чудо, спущенное с небес, он – новая жизнь, он – свет, пробившийся в окна темного дома, он – сама детская наивность и доброта, но все это – в конфликте с миром людей. Человек пытается переделать природу, природа дает отпор – и так по кругу, большому замкнутому кругу.  

У Соррентино в «Партенопе» – огромное дитя, состоящее из воды и соли, такое же непостижимое, как море, такое же хрупкое, как море, и, как море, прекрасное. Оно становится двойником богини, которую встречает, ведь в нем заключен тот удивительный миг юности, когда мир – до невозможности совершенен, когда существование человека – гармония, смысл, вечность. И только женщине, рожденной морем, дано это понять. 

А в «Аннет» Каракса – деревянная кукла с человеческими глазами. Для матери – проекция разочарований, для отца – уникальная вещица, которую можно показать публике. В ее руках – застывшее детство, в ее взгляде – родители, поглощенные своей болью, отчужденные и холодные, занятые друг другом. Маленькая девочка говорит взрослые вещи – и иллюзия рушится, реальность стучится в стеклянное окно лодки, шторм накрывает крышу, кукла становится человеком. 

Если заглянуть в себя, то где-то между ребрами и сердцем, можно найти всех этих странных детей. Они поселились там и бормочут, каждый о своем – кто-то зовет на помощь, кто-то пытается рассказать о красоте мира, кто-то поет неземным голосом, кто-то просто громко чавкает в углу. Они уже часть моей души, та крошечная ее часть, в которой заперты страхи и надежды. В которой с ними играет мой маленький внутренний ребенок, такой же непонятый, такой же неизученный, такой же другой. 

«Кто не спрятался, я не виновата».