Маша Конторович — российский драматург и режиссёр. На данный момент директор театральной платформы «В центре». Пьесы Маши наполнены Екатеринбургом, котами, космосом.

Мне стало интересно погрузиться в специфику профессиональной драматургии.

Мы встретились с Машей на территории её театральной платформы. Никого, кроме нас, не было.

Светлый просторный зал, и Маша в смешной футболке.

Тим Кокорин (далее Т.К.,): Как дела?

Маша Конторович (далее М.К.,): Вообще всё по красоте. Как бы побольше часов в сутках, чтобы спать можно было хоть иногда. И кошечек тетёшкать!

Т.К.: У тебя есть своя страничка на Википедии.

М.К.: Да, написали про меня.

Т.К.: Как ты об этом узнала?

М.К.: Это было давно очень. Мне кто-то сказал: «ты на Википедии есть». Я такая: «Чё?» Посмотрела, увидела – да. Это очень удобно на самом деле, потому что иногда меня просят какую-то инфу, а я не сразу реагирую на это и не сразу отправляю нужное CV. А тут люди загуглили, и сразу у них всё есть – очень удобно. Им удобнее в первую очередь, потому что они быстрее добудут всё про меня, чем я пришлю.

Т.К.: Помнишь свою вторую написанную пьесу?

М.К.: Вторую?

Т.К.: Да. Не первую, а вторую.

М.К.: Да, я помню. Блин, это всё такая дичь тотальная была. Значит, вторая пьеса, которую я писала – это пьеса, которую я писала на поступлении в театральный институт. Там, значит, у меня была история про стариков, которым, шестьдесят с чем-то лет. Они собираются праздновать день рождения одного из этих, других стариков. И один из них всё мечтал – он работал со всякими космическими аппаратами – и хотел всё полететь в космос. Он был суперодинокий дедушка, жил с одной кошкой своей. В конце пьесы он полетел в космос, что-то такое было, не помню. Там на вступлении в театральный нужно, чтобы у тебя в пьесе было определённое количество страниц. Я пишу и понимаю – у меня не хватает. Смотрю, а там вроде бы не регламентировано, какой кегль, и я такая: «Хорошо!» – увеличиваю размер между строчками, увеличиваю шрифт, чтобы у меня было нужное количество страниц. И потом, как оказалось, вообще на это никто не смотрел. Там вступительный экзамен был ЕГЭ и интервью с Колядой.

Я готовилась к этому интервью, несколько ночей подряд не спала, читала книжки, которые нужно было, пьесы, которые нужно было. На встрече я понимаю, что я не помню ничего из того, что читала. Я к Коляде сажусь, и он меня спрашивает: «Ну что, как жизнь? Как мама, папа?» Меня это так ошеломило. Мы с ним поговорили, и он меня взял. А я сидела, мучалась, эту пьесу писала, помню.

Т.К.: Собственно, про пьесы, ты часто помогаешь, другим людям написать свою пьесу, например, в рамках лабораторий. И за 12 часов, и за день. Мне интересно, почему для тебя это так важно?

М.К.: Ну, я вообще считаю, что театр существует для того, чтобы людям легче жилось. Потому что ты живёшь, живёшь, у тебя какая-то дичь происходит внутри, снаружи, и ты понимаешь, что тяжело поговорить об этом с кем-то из близких. Но ты же можешь прийти в театр, где ты понимаешь, что не один. Ты понимаешь, что так, как ты, думают ещё другие; так, как ты чувствуешь, чувствуют и другие. Мне ужасно не нравится идея о том, что искусство – оно ужасно элитарное. Я прям резко против этого. Я за то, чтобы искусство принадлежало всем, по максимуму. Мне не нравятся авторы, художники, какие-то писатели, которые, нос задрав, ходят такие: «Вот мы – писатели, мы вот творческие». А все остальные люди сидят и думают, там, сантехник какой-нибудь думает: «Я простой сантехник, а вот он писатель великий».

Мне это не нравится, потому что я встречала в своей жизни ужасно стрёмных, необразованных творцов и очень классных не работающих с искусством, но творческих людей, которые круто подходят ко всем проблемам в жизни. И у них была низкая самооценка, из-за того, что: «Ну вот, я просто там какой-то». Я, когда у людей спрашиваю: «Кем ты работаешь? Чё ты делаешь?» – «Ну, я простой юрист, я вообще лох позорный, не то что ты. Ты там в театре».

Мне это ужасно не нравится. У нас у всех очень важные профессии. Мы друг другу помогаем в нашем обществе. Нет «Я круче, ты хуже». Мне не нравится, когда детям говорят: «Плохо будешь учиться – будешь дворником». А чё, дворник – это лох? Вы уберите дворников всех, чё будет тогда? Все профессии ужасно уважаемы.

Я хочу, чтобы у людей была нормальная самооценка. И хочу показать всем, что каждый человек творческий, каждый может писать. Я абсолютно уверена в этом – каждый может хотя бы одну пьесу, хотя бы один текст в своей жизни написать очень-очень классно. Мне очень хочется, чтобы у людей сбилась эта хрень по поводу того, что искусство элитарное. Я помню, у меня был ученик один, который всю жизнь проработал на заводе. Однажды он ехал на машине и задумался: «Блин, вот у меня есть деньги курточку купить». И слышит по радио объявление, что можно пойти научиться чё-то писать. И он такой: «Блин, а так-то прикольно чё-то написать. У меня много всяких разных мыслей, музыку включаю – и у меня постоянно какие-то картинки в голове есть. Попробую я эти деньги потратить не на курточку, а пойду писать».

Мы с ним дружим очень хорошо больше десяти лет. Он написал огромное количество пьес. Он боялся ходить в театры. Когда он пришёл ко мне на занятие, я говорю: «Ты в театре был вообще?» Он такой: «Нет, никогда не был. Там же во фраках нужно ходить, я же лох позорный, я же просто рабочий с завода».

Я говорю: «Давай сходи. Вообще нахрен там никакие фраки не нужны. Вот, в джинсах, как ты ко мне ходишь, так же иди в театр». Он сходил в Коляда-театр, и он так удивился! Он ходил на спектакль Трамвай «Желание» – он приходит ко мне на следующее занятие: «Охренеть просто! Я рыдал весь спектакль. Это ваще жесть такая». И всё. Он стал постоянным зрителем театральным. Он снял в Кинолуке несколько фильмов. Он написал кучу пьес. Вдруг из человека попёрло это – а он же обычный работяга с завода.

Такие случаи бывают, и это не что-то уникальное. Понятное дело, он талантливый человек. Но каждый человек талантлив. Я хочу эту мысль донести до каждого человека. Ужасно не люблю, когда человек про себя думает, что он лох позорный. Как это так?

Т.К.: Читал в одном из твоих интервью, что у твоей театральной платформы «в центре», одна из главных задач – чтобы голос каждого был услышан.

М.К.: Да, это очень важно. Это моя внутренняя цель. Я честно говорю, очень долго страдала по поводу того, что я выбрала профессию драматурга. Я с детства хотела стать математиком, в науку пойти. И я понимала практическое применение науки, что это действительно поможет людям. Мне всегда хотелось сделать так, чтобы я не зря жила, чтобы то, что я делаю, оно другим помогало. Себе-то я хорошо всегда сделаю, но в чем прикол — никакого прикола здесь нет. Я же до этого считала всех творческих людей бездельниками тотальными, которые фигней страдают, вместо того, чтобы нормальной работой заниматься. И что-то во мне перевернулось, и я решила пойти в драматургию. Я переживала, кому это нахрен вообще нужно? Что это такое? Зачем оно? Я же, как драматург, свои мысли выговариваю. И типа, я модная и крутая, выговариваю свои мысли, а все остальные — нет. Показываю своё нутро, а вы все сидите, смотрите еще и за деньги. Мне всегда это было очень стрёмно, и я ужасно переживала. До одного момента: у меня была премьера в Румынии, первая в моей жизни — «Мама, мне оторвало руку», это спектакль про подростков. После спектакля было обсуждение. И привстает женщина, вся в слезах, и говорит: «Спасибо вам большое, у меня сыну шестнадцать лет, и я понимаю, что я сделала не так. Я сегодня приду домой, скажу ему: “Я тебя люблю”».

И вдруг в этот момент я понимаю, зачем вообще театр нужен, зачем я им занимаюсь. Поняла, что я хочу делать так, чтобы людям жилось легче.

Т.К.: Раз затронули тему драматургов. В 48 выпуске журнала «ТЕАТР» есть дискуссия на тему, нужны ли современным театрам современные пьесы. И когда речь доходит о роли драматурга, Михаил Дурченков сказал, что драматург — это создатель смыслов, в прямом переводе с немецкого.

Другими словами, тот, кто создает структуры, помогающие выражать эти самые смыслы. Такой и советник, и взгляд со стороны, и строитель. Ты согласна? Что для тебя быть драматургом?

М.К.: Короче, современный драматург в современном театре — это действительно тот человек, который смотрит немножко со стороны. Театр — это очень закрытая структура, сама по себе. Артисты постоянно в театре: они утром на репетициях, вечером у них спектакли. Есть у нас несколько театров в городе, и почти всегда происходит так (это происходит почти во всех городах), что артисты друг другу на спектакли не ходят. Не потому что не хотят (хотя это тоже есть), а из-за того, что просто нет времени. Вечером каждый занят в своем театре, а потом днём у них репетиции, утром спектакли — детские какие-то, дневные. Когда им ходить? Когда им смотреть друг на друга? Когда им вырываться из своей структуры? Они все замкнуты друг на друге. Очень хорошо, когда приезжают режиссёры какие-то из других городов. Очень классно, что есть такие лаборатории, которые например, Олег Семёнович Лоевский организует. Когда приезжают режиссеры, берут современную драматургию. И вдруг артисты смотрят на жизнь по-другому. Ведь когда ты в закрытом пространстве находишься долгое время, у тебя кукуха начинает ехать. Ну, правда. Очень важно действительно на себя со стороны смотреть. А драматург — это именно тот человек, который находится не внутри театра, и он смотрит, что в мире происходит. Это связь театра и реальности. Театра и современных диалогов. Когда приносишь пьесу таким, возрастным артистам, очень часто они начинают: «Так люди не разговаривают — это какая-то чернуха. Такого в театре вообще быть не может». А почему этого не может быть в театре? Если это и есть жизнь? Театр — он же про нас. Очень важно, чтобы современная драматургия именно шла. Когда-то Чехов тоже был современником, современным драматургом. Когда-то и Шекспир был современным драматургом. А вдруг кто-то из современных драматургов станет каким-нибудь будущим Чеховым?

Если мы сейчас не будем ставить драматургов, то тогда и Чехова такого не будет.

Т.К.: Если пьеса – это пластырь, может ли случиться такое, что у драматурга все заживет?

М.К.: Ха, если пьеса – это пластырь. Смотри, если ты художник, то у тебя такая хрень – у тебя есть болячка, и ты ее расковыриваешь, расковыриваешь и всем показываешь: «Вот, посмотрите, какая у меня классная болячка, вот…»
Если это твоя профессия, то тебе постоянно нужно, чтобы у тебя что-то болело. И ты либо новые болячки у себя находишь, либо одну и ту же расковыриваешь. Если ты избрал это своей профессией – работать в театре, вот этой всей хренью заниматься, – то тогда тебе постоянно нужно быть немного неадекватным человеком, который постоянно расковыривает свои болячки, и показывает. Нормальные люди с нормальной психикой так не делают, они залечивают всё. Ты написал пьесу на какую-то больную для себя тему, у тебя немножечко отболело, и ты берешь какую-то другую историю. А бывает, что не отболеет, и ты продолжаешь. Мне кажется, что прикольнее что-то новое брать, но всем по-разному. Тут невозможно говорить, как правильно. Хрен его знает, как правильно. Зажить может заживёт, но это не самая профессиональная история. Не должно ничего заживать, всегда все должно болеть, и все должны страдать. Вот так.

Т.К.: Есть у тебя какая-то механика работы с пьесой, которая в голове зреет? Как понять, что пьеса готова?

М.К.: Обычно я нахожу какую-нибудь фразу тупую в интернете, и я такая: «О, прикольное название для пьесы». Потом какие-то события в жизни происходят. И я хожу, смотрю и у меня раз – так цепляется, цепляется, цепляется. Какой-то сюжет более-менее рождается, выковыривается. И всегда существуют дедлайны. Раньше, когда я была юна, я пыталась родителям в первую очередь доказать, что я могу, что все окей. Я на все конкурсы отправляла свои пьесы, и для меня дедлайн конкурса был дедлайном пьесы. И я через не могу – просто садилась и писала. На самом деле надо просто сесть и написать. Это всё, что нужно сделать. Сейчас у меня прям очень мало времени, к сожалению, потому что я очень активно везде занята. У меня огромное количество преподавательской деятельности. Я в театре тут тоже директорствую, всех на ковёр вызываю, печати ставлю. У меня не так много времени, к сожалению, на свою личную писанину остается. На заказ, понятное дело, я тоже пишу, но на свою личную меня не хватает. Для этого надо немножечко походить в тишине, чтобы тебя никто не отвлекал, никто не названивал тебе по телефону, чтобы ты ходил, подумал, сел в тишине и пописал в свое удовольствие. На самом деле на это нужно дня три, не больше. Для пьесы нужны несколько дней тишины. Очень важно.

Т.К.: У тебя есть практика публичных читок своих пьес. Как ты себя ощущаешь во время прочтения?

М.К.: Вчера мы похожую тему обсуждали с моими друзьями. И все мне говорят: «вот я перед концертом, спектаклем ужасно волнуюсь, потом в процессе это волнение уходит». А я раньше очень сильно волновалась так, а потом у меня это волнение ушло. Я думаю, что, скорее всего, это из-за того, что я тотально уставшая всегда. У меня миллион разных дел, и просто организм говорит: так, у тебя вот ресурса не хватает на то, чтобы сейчас волноваться, поэтому не волнуйся, а просто делай. У тебя дальше по расписанию это, это и это. Почему-то волнение внутреннее у меня куда-то ушло. Поэтому я просто выхожу и читаю свой текст. Я перед этим, понятное дело, репетирую, разминаю речевой аппарат, потому что мне важно, чтобы зрителям было кайфово. И свои пьесы я читаю не из-за того, что: «О боже мой, они такие классные, посмотрите на них», а из-за того, что со стороны мне говорят: «Давай ты сама прочитаешь свою пьесу». Я сама инициатором обычно не выступаю. Меня обычно просят режиссеры: «Давай ты сама прочитаешь».

Т.К.: У тебя, как у драматурга, нет при прочтении своего же материала на публику ощущения, что ты голая стоишь перед людьми? Со своими болячками?

М.К.: Неа, у меня всегда красивые платья.

Т.К.: Как ты относишься к переизбытку современных пьес, и есть ли он вообще? Говорит ли это об изменении театра?

М.К.: Сейчас нет переизбытка. 6–7 лет назад было. Современных пьес просто очень много, и много кто занимался драматургией, и было же множество конкурсов, и все писали пьесы. Ты сидел и думал: господи, куда ни плюнь – в драматурга попадешь. Сейчас этого нет. После пандемии перестали люди так активно писать пьесы, многие закрылись. Много с чем это связано, на самом деле, но в первую очередь с внутренним монологом, с каким-то ощущением внутренним. Есть такой момент, что когда ты находишься внутри эпохи, внутри каких-то сильно разворачивающихся событий мощных, ты не очень понимаешь, что вообще происходит, и очень сложно отрефлексировать это. Ты рефлексируешь, только спустя какое-то время. Когда эпоха закончится, уже пройдет какое-то время, ты сообразишь, что это вообще было. И тогда да, пойдет поток пьес, рассказов, романов, фильмов, спектаклей. Сейчас все немножечко находятся в ахере таком, просто не понимают, что происходит, как жить.

Т.К.: Важно ли драматургу держать дистанцию от своей пьесы? Важно ли построение барьера и отношение к своей пьесе как к какому-то нейтральному тексту?

М.К.: Когда ты пишешь, то все равно твой текст – это ты. Ты там ходишь, но не то чтобы холишь, лелеешь. Я очень легко отношусь к своим пьесам, просто ужасно легко. Иногда режиссеры мне говорят: «Маш, а можно я немножечко вот это подправлю, вот тут чуть добавлю, вот это вот уберу?» Я такая: господи, пожалуйста, делай что хочешь, потому что моя работа закончилась, когда я поставила слово «конец». Все. Точка. До свидания. Я очень легко к этому отношусь, делайте, что хотите с моими текстами. Ты все равно не можешь написать текст, который идеально на всех артистов хорошо разойдется. Чехова своими словами играют, а меня уж тем более. В момент ты сидишь, пишешь, тебе просто прикольно, что-то сочиняешь, ляляля, песенки поешь. Надоело сидеть – побегал, попрыгал. Я вот прыгать люблю очень. Написала сцены две-три, побегала, попрыгала, кошечек потетёшкала, опять села, опять написала три сцены. Я в этом плане ужасный автор, мне так похрен. Мне просто прикольно в моменте. Выпустилась пьеса – всё, беги, пожалуйста. Боже мой, мне кажется, если бы я была матерью, я была бы ужасной матерью: «Все, беги, давай. Все. Родился, давай, все сам пошел, встал, гуляй», вот. Примерно так.

Т.К.: Какой материал можешь посоветовать, чтобы обычному зрителю начать знакомиться именно с современной драматургией?

М.К.: Пулинович. Всем всегда рекомендую Пулинович, потому что это такой материал, который очень понятный, очень живой, современный. Никакой чернухи нет, все очень мелодраматичное и здорово сделано. У Ярославы очень хорошие тексты. С современной драматургией на самом деле люди сталкиваются тогда, когда приходят на спектакли по классическим всяким романам, потому что их инсценировки делают современные драматурги. Каждый роман ты всегда перерабатываешь этой современной драматургией. Люди придут на Сэлинджера, а это на самом деле Ира Васьковская написала, по Сэлинджеру. Наверное, это даже более мягкий вход в современную драматургию, чем пьеса. Прикольно за сюжетом следить каким-то новым, Гамлета ведь ты понимаешь, что в конце все сдохнут, никакой интриги нет, а тут что-то интересное, что-то новенькое, новые сюжеты — вот. Я очень люблю, когда пьесы пишутся про родной город. Например, про Екатеринбург. Обожаю. Очень прикольно, когда ты видишь по реакции в зале, как люди реагируют на родные места. Скажешь: я иду по улице Ленина, и все такие: да, да, по улице Ленина, по нашей любименькой. В других городах я тоже самое наблюдаю, когда ты приходишь на спектакли, которые связаны с их городом. Это всегда стопроцентное попадание в зрителя.

Т.К.: Без чего твоя пьеса не твоя? Ну, не считая Екатеринбурга.

М.К.: Я раньше думала, что тупые названия — моя фишка, а потом я стала постарше, и стало поменьше тупых названий. Не попадаются мне тупые фразы, которые всколыхнули бы меня, и ого, нихрена, вот это прикольное название для пьесы. Моя пьеса не моя, если там нет огромного количества ремарок, отступлений, таких, прозаических. У меня космоса очень много в пьесах всегда. У меня обязательно кто-то кушает. Я очень люблю кстати, когда все люди кушают, когда бегают, гуляют, мечтают. Просто живут и радуются. Потому что сидишь, думаешь, а когда человек живет? У меня в школе было, что я все время училась. У меня свободного времени не было, и в школе у меня не сильно много друзей было, на переменках я ни с кем не общалась. Я сидела, домашку делала, чтобы поменьше дома работать. Домой приходила, и тоже находила что почитать. У меня было огромное количество кружков, секций, и я всегда думала: а когда люди живут? Всегда задавалась этим вопросом. Сначала ты учишься, потом работаешь, когда ты живешь? Я просто хочу, чтобы все люди жили нормальной жизнью. Учиться и работать — это хорошо, но жизнь в первую очередь.

Т.К.: Если есть, то в чем кардинальное отличие профессионального драматурга и любителя?

М.К.: Очень важно, что профессиональный драматург постоянно ковыряет свои ранки, без этого никуда. Он главный ковырятель всего болезненного. Любитель не будет ковырять. Любитель ковырнул, ему стало легче, оно залечилось — пошел дальше. Профессиональный драматург становится драматургом, когда его поставили в театре, тут никуда не деться. Есть отличие от графомана, профессионала от графомана. Графоманы просто страшно обожают свои тексты, прямо теребонькают на них, а профессионал так не делает. Он понимает, что в его тексте все будут топтаться, придут люди, будут смотреть, изучать, ходить своими грязными ногами, и он к этому готов. Наверное, это тоже отличает любителя от профессионала. Ты делаешь текст не для того, чтобы как-то самовыразиться, а для того, чтобы этот текст был использован другими людьми.

Т.К.: Как думаешь, какое будущее у театра России?

М.К.: Хрен его знает. Оно идёт, движется — это же целый большой организм. Вообще без понятия, правда, куда он полезет, куда-нибудь да полезет, но точно без современной драматургии никуда. Мне кажется, что театр в кинематографичность уходит, в пластичность большую. Пьесы относят к сценарию больше, и, наверное, будет меньше слова в театре, но всё равно останется чуть-чуть. Очень красиво, когда в театре люди разговаривают. Все театры такие разные, даже вот наш Екатеринбург взять. Какие разные театры у нас! Столько их разных — моя театральная платформочка, она не похожа на другие театры, театр Драмы не похож на другие, ТЮЗ, куклы — все абсолютно разные. Все двигаются в своем направлении. Если мы возьмем театр в других городах, то они тоже все очень разные, движутся в разные стороны. В остальном вообще без понятия. Куда-то движутся. Я надеюсь, что будут двигаться к зрителю больше, в плане сближения к зрителю. Чтобы не в зрелищность: «Щас поставим десять спектаклей для женщин, где полуголые мужчины скачут». Сейчас кажется, что мы в театре несём доброе вечное. Не несите доброе вечное, придите к зрителю, поговорите с ним нормально. Надеюсь, эта мысль к театру придёт и останется.

Т.К.: Как тебе кажется, наблюдается ли сейчас сокращение разрыва между профессиональным театром и непрофессиональным?

М.К.: Да, есть такое. Разрыв сокращается, и это очень хорошо. Я вообще считаю, что театром должны заниматься не прям все, берите и занимайтесь театром, совсем нет, но я бы многим людям советовала театром заниматься. Это раскрепощает, ты перестаешь стесняться себя, перестаешь переживать, что ты какой-то не такой. Это зона комфорта, зона безопасности. Далеко не у каждого есть возможность сидеть одному в квартире и иметь зону безопасности, в которой ты сидишь и делаешь что хочешь. Почти у всех семьи большие, почти у всех какие-то толпы народа дома, дети бегающие, бабушки, дедушки, которые постоянно телевизор громко смотрят, кошки, собаки, тарантулы, не знаю, что там происходит дома у людей. Этого уголочка безопасности нет, потому что в школе, на работе, в институте тебя тюкают, дома тоже тюкают. Я наблюдаю за тем, какие ребята приходят, например, учиться писать пьесы в арт-клуб. Какие ребята приходят на актерское. Я вижу, что эти два часа в неделю, которые они у нас занимаются, — это зона их безопасности. Здесь и только здесь они могут поговорить на те темы, которые им важны, и их услышат. Здесь они могут раскрыться полностью, здесь они могут себя чувствовать комфортно, и никто их не будет осуждать, никто их не будет тюкать, они будут делать то, что хотят. И мне кажется, это очень важно, когда ты занимаешься театром. Просто нормальным театром. Не детскими студиями, где детей бьют по голове и говорят: «Давай громко говори, а теперь улыбайся». Как ты будешь улыбаться, когда на тебя все орут. Заниматься театром именно в таком плане, где есть твоя зона безопасности.

Т.К.: В чем отличие российской драматургии от зарубежной, и есть ли оно?

М.К.: Ну, смотря какую страну брать, потому что зарубежных стран очень много, и российская драматургия, она тоже очень разная, вот. Есть драматургия там западноевропейская, французская, немецкая, польская, это прям отдельно тоже стоит, есть драматургия венгерская. Отличие именно российской драматургии в том, что она ужасно, не то чтобы текстоцентрична, а драматурги словно больше копаются именно в психологизме человека. Ковыряются, что же у тебя там есть, и эта драматургия больше идет от сердца к мозгу. А иностранная драматургия — там больше от головы к сердцу, такой путь. В Англии английская драматургия, она через юмор идет, тоже, кстати, от сердца к мозгу. Но там через юмор они больше работают. Российская драматургия очень сильно копается в человеке, его разбирают по персонажам, а их — по маленьким крупичкам.

Т.К.: Вопрос от моего хорошего знакомого. «Пол это лава, а Маша шалава». Это про тебя?

М.К.: Да, хахаха. Конечно, про меня. Когда была презентация этой пьесы в Доме актера, мама на нее пришла, я ей говорю: «Может, не надо?» Она такая: «Нет-нет-нет, я хочу». Она у меня такая маленькая, толстенькая, и я читала, она сидела прямо напротив меня в первом ряду, и я вижу, из-за текста она становится красной, как помидор. Она вышла молча из зала, и после читки несколько дней со мной не разговаривала. Потом позвала меня и сказала: «Так, нам надо с тобой поговорить: следующее, что ты напишешь, будет сценарий к порнофильму». Мне было ужасно стыдно.

Т.К.: Это твоя автобиография?

М.К.: Нет, конечно, я там много чего напридумывала. Но в пьесе многое из того, что было. Че по молодости только не сделаешь, правда, какую херь не вытворишь.

Т.К.: Спасибо большое.

М.К.: Тебе спасибо.