Глаз бури

Лиза Хереш

Поэтическая практика Анастасии Верховенцевой, несомненно, действует в условиях апокалипсиса и работает с ним как с главным событием, конституирующим мир вокруг. При этом она не спешит объяснять его причины, искать спасательные фигуры или сюжеты: мир распадается, и мы, его часть, погружаемся в воронку истории. Она будет только углубляться. Синема-­плёнка в слюне великанов валяется в стороне. Земля наливается цветом от удара кометы.

Хроника конца света может длиться бесчисленно долго. Кого Верховенцева выбирает в качестве главных героев своих страшных характеристик? Мёртвых и живых, дежурных в больничном отделении, поимённо названных похороненных женщин под камнем у автодороги — кого‑то, кто, не принимая главных решений, всё равно оказался огорожен стеной от всякого обещания спасения («ноги путались треморами соучастия»). В мире Верховенцевой всё пугающе взаимосвязано. Он не даёт провести черту ни между людьми, ни между людьми и животными. Все мы оказались замешаны в разворачивающейся трагедии, в распаде человеческого вещества. И все мы оказались равно виноваты и не виноваты. После весны, которая уже не расцветает который год, наступает лето, разбрасывающее одеяло кошмаров.

Кажется, что эта книга может вернуть сны тем, кто давно разучился их видеть.
К тому же она напоминает, что границы сна и яви размыты, когда жизнь удаляется от того, чем она была недавно. Читатели Анастасии — спящие домашние звери внутри бычьего глаза. Можно попробовать жадно читать, как у синиц сдёргивается их одеяло, чтобы предвидеть, как это случится с нами. 

⠀

***

Дариа Солдо

Книга Насти Верховенцевой — поэтическая алхимия.

В ней — завораживающее взаимопроникновение, перерождение стихий и материй, обращение вспять привычных физических законов. Всё это можно узреть, лишь вырвавшись из «зениц-оков».

Здесь сбиты ориентиры: снег забывает свою форму, сколько ни комкай, а море никак не может определиться, «какого оно сегодня клокочет цвета».

Стихотворения Насти — кромешные ночные цветы, чья красота раскрывается в лихорадочном бессонном саду, — а сам сад разбит у обрыва.

Они взращены под «клинком сбитой луны» — из бесплодной земли, из ночного кошмара разъятого мира, из сопревших цветов зла.

Их ароматом — дрожащим лёгким —
дышишь на середине
дыхания и никак не можешь
надышаться

Вынужденные распускаться — вопреки своей сумрачной природе — «в десятый раз за день», они беспокойно смотрят на яркий свет, который не даёт им сил — отбирает.

…Остаётся продолжать движение «в такт темноте», даже если приходится ударяться «об углы и плечи // знаки препинания — знаки // измученной речи». Навстречу не слепящему солнцу — неоновым осколкам Северного сияния.

⠀

***

Владимир Коркунов

Поначалу книга Насти Верховенцевой предстаёт как гримуар стихий, путь длящегося апокалипсиса. В мёртвой земле лишь кости («всё скатится молнией-­лункой из сиротелой кости…»), песок («<который> ложится силуэтами…»), умирающие, но не способные стереться окончательно воспоминания («Нет конца воспоминаниям, / сверху присыпанным горстями земли»). Огонь поглощает город с его ядовитым смогом, неоновым свечением, бетоном, ржавчиной и радиацией. Время замирает, и мы тонем, погружаясь в сонный паралич реальности («всё вода тому — тихая лагуна, поглотившая свет и звуки»).

Но если вчитаться, видно и другое.

Следуя по миру, который болеет, мутирует и разлагается, теряет память и язык, Настя изо всех сил пытается сохранить чувствительность. Не соглашается отдаться энтропии. Ищет жизнь в распаде — там, где её вроде бы уже нет, — и только в самом конце ощущает контакт, выходя из лабиринта сна без снов — пожатием знакомой руки.


Аркан Луна Насти Верховенцевой

Филипп Хаустов

Когда узнаёшь поэта с цельным и подлинным художественным миром, то часто ещё с первых страниц ассоциативно, из-за пределов филологического слова, ощущается некий ключ, позволяющий разгадать новую поэтику. Стоило открыть книгу Насти Верховенцевой Все спят, не видя сна — в сознании взошёл аркан Таро Луна. Правда, на карте ночное светило обычно изображается полным; в Настиных же стихах луна сорвалась с неба, оставив болтаться только тонкий обломок-клинок, а солнце — обветшало и в конце концов отказалось от нас. Увы, это закономерно: в противоположность солнцу с его живой правдой луна — это знак путешествия сквозь собственное безумие в мир мёртвых. Кроме неё, как в Таро, так и в текстах Верховенцевой за бредущим сквозь тьму путником следят сторожевые собаки:

Молнии проводящих сигнальных линий,
человек идёт в светоотражающей мантии
по кольцу дорог*

Только у псов, держащих в будках проводников
мосты на своих спинах, трясутся поджилки

Кроме них, постоянную компанию страннику могут составить разве что кишащие там и сям змеи, гусеницы и жуки, которые, впрочем, и сами дезориентированы, поэтому разворачиваются вспять при шорохе каждой сверкающей комаром у уха машины. Но большую часть пути придётся претерпевать в одиночку. Ибо и поэзия, и Таро — это про отношения одновременно со своей душой, с телом, с миром. Поэтому в изломанной Настиной речи, состоящей из оборотов вроде я их исчезаю, плотны внутренние ощущения, описания существ, ландшафтов и попытки зафиксировать контакт с кем-то (подобную смесь чувств  я прежде испытывал только от стихов Дилана Томаса):

руки морщинами напоминают
каньон большой, в нём всё
упущено. Всё запущено:
дети кидают в него камни,
хрупкими коконами
вверх возвращаются:

-так -так -так мы поворачиваемся
каждый час,
как песок падает

Дело осложняется ещё и тем, что вместо привычного мира здесь явлено царство мёртвых, сплошное разобщение и бездорожье. В житии преподобного Макария Египетского рассказывается, что однажды святой встретил посреди пустыни череп давно умершего египетского жреца, и тот описал положение за гробом:

Мы стоим посреди огня, и никто из нас не поставлен так, чтоб видел лицо ближнего своего. Когда ты молишься о нас, мы начинаем видеть немного друг друга.

Вот и у Насти схожая картина. Солнце и луна, как мы уже выяснили, сломаны, вместо них источниками света среди тьмы служат закапываемые жуками гнилушки и иногда — пожары: возгорится часть пламенем, оттого / клубни обивки деревьев мне прожигают глаза. Попутчики иногда встречаются, но то ли они сами по себе безликие, то ли рассмотреть их нет возможности, поскольку вы идёте 

день за днём, карабкаясь,
ночью, сбиваемые лунным
отливом, обматываясь
паутинами жемчуга,
ранясь о резцы скалы

Некоторая перемена наступает, лишь когда истинный свет просачивается под землю вместе с отголосками заупокойной молитвы, возвращая усопшим имена:

Рая, абика, дорогая,
ты лежишь, Ада, Мария, Владимир,
ногами к проходу,
Серафима, Никита, Фёкла,
Прасковья, Ульяна

и они от просветного зарева затекают*

Или когда грянувший с кладбища благовест вдруг превращает ад в нежное женское имя:

Ада,
Адель,
Адочка

Но до избавления ещё далеко, путь не пройден, а крест, способный одолеть врата ада, нестерпимо звонок и отзывчив для здешней среды: и тем лучше, что до него никак не добраться, — заключает, видимо, кто-то из здешних тварей.

Книга Верховенцевой мягка и беспощадна. Она затягивает в бездонный чёрный омут, и в какой-то момент идти дальше становится невозможно, поскольку мы провели здесь слишком много времени. Мёртвая вселенная, не сумев нас отторгнуть, решается — вобрать:

Растёт лес изгами
из ноздрей — бисерная рябь,
шелестят проходы,
и лежишь между дверью
у спешащего старика
и колдующего кашлем зверя

Металл врастает в пальцы,
и фольга, сурьма —
доносятся из нутра*
лежащего кубарем тела

Выхода нет: на этой земле ничего не всходит, кроме гнили, все спят, не видя снов, свет исчезает. И ответ Насти на этот тупик — смирение и любовь: она, уже знакомая нам хотя бы по этой книжке, сама становится тьмой, чтобы не было страшно в одиночестве. В сущности, если ты и так в мертвецком кошмарном сне, то заснуть без снов — это одновременно огромный риск и бессмертная надежда. Потому что дальше одно из двух. Либо окончательное растворение в небытии, либо пробуждение в явь, откуда солнце не исчезало и где почва не переставала плодоносить, даже если пока

Который год ты не чувствуешь,
что под ногами весна —
не почки, но ноги опухают,
и на ресницах несодранные комья,
накопившиеся от непробудного сна,
превращаются в сгустки грязи

А пока остаётся только ждать, когда из сна без снов проступит живой мир: 

пока здесь появится
и вода, и ветер, и новые побеги у твоих любимых цветов.

Всё придёт к тому, кто просто умеет ждать,
всё вода тому — тихая лагуна, поглотившая свет и звуки

Напоследок позволю себе ещё одну христианскую параллель. Царь Давид в 22-ом псалме говорит: Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Настя в некоторым смысле ещё дерзновеннее: не только потому, что поэтическим воображением забрела в как бы забытые Богом «мамлеевские» места, но и потому, что пытается донести сюда общность, любовь и надежду. И у неё уже получается, пусть и промельками:

ты оказываешься рядом
как никогда. Чувствую,
лампа горит, значит, отку-
да-то снова свет обруша-
ется, и путаются пальцы
в словах. Я пожимаю зна-
комую руку.

_______
Во фрагментах, помеченных *, курсив Насти Верховенцевой, в остальных — критика.