Слова в подлинных стихах забывают себя, встречают друг друга, передают привет всем навсегда. Тютчев в лирике Григория Стариковского появляется неспроста. Это проблеск традиции немецкого созерцательного романтизма, желающий дружбы со всем, на что смотришь. Дружбы, уважающей другое и силящейся это другое сберечь… трудно сказать, от чего. От смерти? Но и смерть прорастает событием, достойным оберегания: «и я не могу говорить». Что я могу? Бежать от самого себя за «гончим словом», которое вцепится в «ледышку» небытия. Охотиться за главными философскими проблемами и парадоксами. Противоречия предваряют и направляют труд поэта. В этом русле формировалась и поэзия Мандельштама, чей метод С. С. Аверинцев объяснял так: «Противоречие не оставляет места для самодовольства, совершенно исключаемого тютчевской традицией». Поэт роняет себя в бездну противоречий и выпадает из них в просьбу об утешении. Имеющий слух, зрение и разум слышит, видит и утешается. С ним и его друзья.

Ростислав Ярцев

***
как на картине, где обритый наголо
идет домой – просить прощения,
лес растопырил руки, чтоб к себе прижать,
лес собран из проточной жалости,

из легкой пыли тютчевской, почти живой…
так взмахивают платочком – мы еще
встретимся, ополоснемся ветром,
ударимся óб ветер головой. 

ㅤ

***
дома́ из картона раскатаны,
как листья, упавшие врозь,
на улице, солнцем залатанной,  
зависла обратная связь,

и кажется, что – воскресенье,
и можно бы день этот длить,
но вдруг умирают растения,
и я не могу говорить.

ㅤ

***
есть стеклышко страха,
приложишь и кажется сквозь –
умаялась пряха
тянуть бесконечную злость.

в настырном наклоне
по свежему следу идешь,
и гончее слово
в тебе разгорается сплошь,

чтоб зло и свободно
вцепиться на все времена,
ты думаешь, – в горло,
а это ледышка одна.

ㅤ

***
мы катались на горке возле метро,
на картонках съезжали и падали
в теплые лунки снега,
мальчики в синих ботинках.

то, что было, уняться не может,
проступает сквозь зоркий лед…  
ангел зимы, сочини мне другое,
золотое, топленое имя.

выпорхни из голодной мглы,
протруби головастое «встаньте»                    
в прорубь неба, в изношенный свет,
я хочу, чтобы мальчики встали

деревьями в венчиках снега,
и развернулись в сутулой пляске,
как свитки, как свертки, пусть ветер 
оборвет их штормовки на вырост.

ㅤ

ОДИССЕЯ. СПЕКТАКЛЬ

                                               в.с.

мучная бабочка, повиснув тускло
над стриженою головой героя,
осы́палась и обметала щеки,
и только губы наискось алели.

он увидал товарища, тот слезно
упрашивал – найти его и сжечь,        
предать земле и холм насыпать,
а сверху длинное воткнуть весло.

он перекатывался по сцене,
как полая пивная банка.
изображая раненых солдат,
оставшихся без рук, без ног.

и ты сказала, – им, наверно, страшно
смотреть игру актеров, узнавая
себя, свое раздавленное слово,
завернутое в белый плащ.

ㅤ

НА УРОКЕ

читали фрагменты
философа ксенофана:
«он весь – взгляд,  весь –
сознавание, весь – слух».
я спросил их, кто этот «он»,
они молчали, я предложил:
«пофантазируйте и представьте
существо, обладающее
этими качествами».

я вспомнил снимок:   
человек повернулся на бок,
ноги чуть согнуты,
руки прижаты
к туловищу,
                      тихая птица
летит над ним, грязные
чашечки на воздушных опорах,
провода́ свисают, как ленты.
снег, утешитель всеобщий,
пеленает рваную землю,
выравнивает положение.