К ПОЛУДНЮ

…Блеск сильнее в глазах. Белизна прирастает далью,
мир расширяя в одну световую дорогу.
Юноша, пробежав по мучительно-вязкой гальке,
руки подняв, поклоняется безвидному Богу.

Девушки зов – из белого, из голубого сиянья.
Блеск случайный плеча. Сухое дыханье песков
обращается в слух. Берег, скрадывая расстоянья,
вслушивается, не различая слов.

Гибкой тело воды ласкам твоих отвечает ударов,
глубей полость распахивая пред тобой
в дни безветренной власти ослепшего белого шара
над твоею, отвесно качающейся, головой.

ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

1.
Утренний трепет лучистого лона:
над синей линией береговой
сложенный треугольник Афона
в древний полёт раскрывается свой –

в зарево дня – птичье-облачным клином –
в тигель залива, в небесную медь
канув мучительною половиной
вышней любви, не сгорая, гореть:

не угасить, донести, долететь…


2.
Возвышаются белой жары громады,
сине-белые плещут знамёна дня:
крыльев ласточкиных острей, цикады
в облаках выпиливают известняк.

Но лишь час – и Ситонии даль растопит
предвечерне-маревую свечу
и тесьмой тончайшею золотою
обовьет нестòящее, простое,

ничего не значущее
ничуть.

* * *

Шелковистая сетка воды
разрывается рук челноком;
и мгновенно людские следы
исчезают на теле морском.

Голубеют теней письмена
на песке, где стопа за стопой
пишет заново, но ни одна
их строка не мудрее другой.

Скачет луч, бесконечно дробясь
на поверхности темных глубин:
в мириадах бесчисленных глаз
только он и сияет один.

СМЕШАН С СОЛЬЮ

Синее с пальмами, белое с синей каймой,
желтое, с красной рекламой мороженого и пива…
За неделей неделя – ни слова с душою живой;
лишь слежу, как средь толп – смеющихся, юных, счастливых –

неустанно качается море. Его белопенный простор,
обволакивая всю эту красивую молодь, 
неумолчно со мною ведет разговор
влагой блещущих тел – и, жёрновом солнца размолот,

смешан с солью морскою, мой разрастается ум,
набухая, как тесто, над этой безбрежной квашнёй:
только слушаю: волн переливается гул
в переулках круглой раковины ушной…

Зареву, в золотую раковину трубя,
покрывая стыд и зной, судьбу и безречье,
и из пены вытрублю, словно сон, тебя,
наяву грядущую мне навстречу.

РАЗНОСЧИК СОЛНЕЧНЫХ ОЧКОВ

Где голубое сливается с белым, с небом – вода,
нет горизонта, нет ничего, что бы глазом схватить.
Только разумно-незримые города
словно отвес, размеряет фантазии нить.

Сузивши веки морем просоленных глаз,
ты – как дитя, притаившись в постельке своей:
но лишь услышишь полдневную песню: «Sun-glass!»
негра-разносчика, вмиг раскрываешься ей,

жадно вверяясь игре отражений цветных
выпуклых линз, чей черен чарующий спектр:
сотнями лиц дивно сияет сквозь них
солнечный лик – царь эллиптических сфер.

Таинство мира висит на картонном щите.
Море и пот поют в кровеносных белках:
Слово прими в блеске и в нищете,
парой монет купив световые века!

ПОМИМО ОПЫТА

…Пусть нет опыта, 
пусть что-то малое есть,

чтобы знать красоту,
верность ока хранить.

Это малое называется – честь:
то, чем ты постигаешь науку любить.

Свет и тени любить, и огонь, и цвета,
очертанья, ритмы и времена,

человека – как чашу, что вместо вина,
тленьем, гневом и нежностью налита.

УЛЬТРАМАРИН

Тени пальмы скрестились на уличных плитах.
Там, вдали – удивительный ультрамарин
полосой вдоль Ситонии склонов размытых,
взором пристальным, долгим, полуприкрытым
над ланитами водных равнин.

Эта синяя лента, и острых листов перекрестья –
форм простых красота – но не только она,
а согласное пенье ликующих вместе
света, зрения, милости и ума.

Шелест тихой волны
причастится единственным звуком
тишине созерцания; пусть иное – уснет.
В изумлении стань, как во сне, постигая науку
нашей смертности –
миг напролёт.

УТРЕННЕЙ ЗАРЕ

Проагукала первая горлица. И сразу как будто
кто-то старший вошел. И стихли цикады. За ним,
стайкой птичьей влетев, закружились минуты…
Ты ко мне прикоснулась розовым пе́рстом своим.

Провела мне по векам – и очи раскрылись, и дело
ты им сразу нашла – за тобой удивленно следить:
как повсюду прошла, и расставила всё, и сумела
целый мир нескончаемый преобразить.

Пара стульев, оставленных на балконе,
и зардевшиеся над холмом облака –
всё цветёт, когда его ласково тронет
беспокойно-заботливая рука.

Что ж, пора. Стремительно день нарастает.
Ворох мыслей толпится в моей голове.
Выхожу, и бессмертников белые стаи
мне блестят на тобою умытой траве.

ПО ВОЛНЕ

Звон по волне долетает, с листа
моря стирая случайное слово.

В берег далекий с лодки отца
смотрит младенец светлоголовый.

Тот ли из белых квадратиков – твой
или иной? – Так легко не узнаешь.

Дальнее плаванье. Ты вырастаешь
в звоне вечерни, с закатной волной.

НА ПЕСКЕ

День померк. Из всего голубого –
световые колодца на миг.
И в песке, как в записках былого,
воробей ищет вещее слово,
ветхий встряхивая черновик.

Друг кудлатый проходит, качая
колтунами на утлом боку,
говоря: «Посмотри, как печальна
стала радуга в темном молчанье
груды облак на том берегу.

Пусть еще не доносится грома,
но уж давит грозою в виске;
замолчи, не вверяй свое сердце другому,
но как птица, как пес, не имеющий дома,
сохраняй письмена на песке».

ВЕЧЕР ЗАКРЫТИЯ ЦИРКА

Всё как всегда. Спокойна гладь,
всё тот же вдалеке корабль,
и осени призыв пока
лишь тонкой дудочкой звучит;

и ты не смеешь рассказать,
что времени таит кора,
что, притаившись в облаках,
скрывают острые лучи.

Еще у этих берегов
не замолчал веселый плеск,
еще младенец машет вслед
летящей горлице: «Агу!»,

и надувной корабль легко
на раскачавшемся стекле
несет принцессу шести лет
с пажом на голубом кругу.

Еще, смешно блестя с афиш
заезжих клоунов носы,
зовут под яркие огни,
под полосатые шатры,

и Солнце всё смеется лишь,
поглядывая на часы, –
про то, что кончились они,
не поминая до поры.


ПЕРЛАМУТР

Звезды лучами плескали, играя:
ай, Дамаскини, ай, золотая!

Утро ненастно; но в тысячах утр
память хранит среди туч и прибоя
танец ночной, как причастье святое,
струн переборы, и тот перламутр…

Таинство светом облитого тела,
в сени плюща, между волн и луны, –
вновь рассыпаются гребни волны
трелью о берега гальку, – и смело

меткий ловец перламутровых лун,
в такт повороту бедра иль запястья,
звука с движеньем захваченный связью,
бьет тетивой, отпуская стрелу…

Ай, Дамаскини! Тобою, как луком,
грозный воюет Эрот, как лозой,
царствует Вакх! – Как, спрягаясь со звуком,
в тьму высекаешь звезду за звездой.

ЖЕНЩИНЕ ИЗ ПЕФКОХОРИ

К многошумным созвучиям волн приходя, каждый раз
приношу толику шелеста мысленных веток;
но мгновеньям рассвета к лицу
                аметист твоих глаз,
с их печальною нежностью. Уходящее лето

одолжило копеечку радости. Как не принять,
помня нашу нужду, и грядущую зиму, и старость…
Шелест листьев сильней и сильней; только день ото дня
кто-то властный считает, много ль в запасе осталось

бронзы каштанов, серебра побелелых олив,
звонов мною любимого тополя – или
смирных светло-лиловых цветов
                на обочинах этой земли,
что молчали – и вдруг
                в самом сердце заговорили.

ИМЕНА

После ловли ночной возвращается бот,
и, как пёс, заливается ветер –
                восторженный, рыжий, счастливый, –
когда Солнце, рожденное из расплескавшихся вод,
разрастаясь, восходит над колыбелью залива.

Как чиста, как чудесна в природе игра, Боже мой! –
и всю ночь проплутавшим над безднами и волнами,
им с пустыми сетями легко возвращаться домой:
это было игрой – между морем и ими,
                меж ними и нами.

Это было прибавкой к «Божественным именам»
из трудов Дионисия (он так же сидел у прибоя)…

Пёс, играя, бросается в пенную гущу волнам,
крутит мордой соленой, и брызги по сторонам,
словно нимб, разносятся над головою!