О книге: Больдт, Женя. Животное. — М.: Стеклограф, 2024. — 100 с.
ㅤ

Животное учится говорить: Больдт верен однажды пришедшей манере. Обнаружив себя где-то рядом с Олегом Григорьевым, Иваном Ахметьевым и Ричардом Бротиганом, он год за годом пишет одно и то же внешне незамысловатое стихотворение — то, что принято называть «повествовательным верлибром» — снова и снова. Снова и снова: жена, бог, птицы, дорога на работу, литература, алкоголь, эго — и невозможность, разлад как основа вещей. При отсутствии внешних изменений, лист с написанным постепенно становится тяжелее: вот он уже проваливается, разламывая сначала стол, затем доски и лаги, перекрытия — и дальше. И чем шире образованная листом воронка, тем большее она поглощает. Больдт заглядывает в нее — как смотрит по рабочим дням на Малую Неву, проезжая Тучковым мостом. «Трудно жить такой жизнью, как поэзия», — говорит Больдт относительно себя, и с каждым разом это звучит все менее вычурно, все справедливее, правдоподобнее и жутче. Все меньше остается для автора (прирастающего, будучи пойманным притяжением, к персонажу — та́к прирастает смысл) того, что еще не исчезло в глубине этой воронки — не исчезло само по себе, или не было целенаправленно в нее сброшено (хотел ли ты чтобы мы тебя / тогда / спасали / хотел ли жить так / как сейчас живёшь? / и если хотел / то почему твоё пение / кажется таким грустным[?]).

В отчаянной попытке объясниться, быть по́нятым и понять, найти ответы хоть в ком-то или чем-то, Больдт, не доверяя ничему «сложному», подбирает слова из самых простых, из «первых» и «последних», незамысловатых — то есть из тех, что люди говорят в детстве или умирая, общих для большинства из нас, не имеющих «прибавочной стоимости». Тем не менее, собираемые им конструкции заведомо хрупки, нелепы и рушатся при малейшем вмешательстве — а то и, чаще, сами под собой, — заведомо безнадежны. Возможно, кроме прочего, потому что и внутри стихов ничего не работает, все разобщено, разбросано и разъято — и это дано как норма, как природа и естество, закономерность, не как сбой или ошибка. Даже не «дано» — «обнаружено»: добытая ясность открывает не желаемое, не ожидаемое, а скрытое. Все невозможно. Как ни старается, Больдт не может забыть, что никаких ответов нет, никто никого не поймет (нечего понимать), ничего нельзя исправить и сохранить, все останется как есть, и человек услышит лишь то, что прежде будто бы понял сам. Поиск сочувствия, утешения? «Не берите чужой багаж с целью помочь с перевесом», — предостерегает нас чей-то голос в аэропорту, а значит ни сгрузить, ни вынести: каждый уйдет с тем же, с чем пришел. И все же от попыток никуда не деться — они если и завершатся, то без нашего участия. Понимая все это, Больдт упростил схему: начал говорить не с кем-то, а лишь с собой, стал (по-прежнему без надежды) пытаться быть понятым собой, — стал окончательно монологичен (пью / не чокаясь // (ибо не с кем)). Поэтому — одно и то же стихотворение, снова и снова: в 2023 году это был сборник «Воробьям» (М.: Стеклограф), в 2024 — «Животное», до этого — другие.

Одно и то же внешне незамысловатое стихотворение. Конфликт «формы» и «содержания» (подбираем слова вслед за Больдтом¹) начинается уже с обманчивой беззаботности обложки сборника. «Животное» — нечто похожее на детскую задачку о килограмме пуха и килограмме железа, но если остановить внимание на этом сборнике чуть дольше, чем позволяет светофор для перехода улицы (а ещё в конце дня видел как голубь переходит дорогу на светофоре / я ему даже сказал на это: ты чё, голубь? / но он не ответил и отвернулся) — пух и железо незаметно рухнут. Из задачки начнут проступать очертания чего-то похожего на выдуманные заново² провалы грунта в городах Березники и Соликамск, жители которых, сторонясь огороженных опасных мест — каждый должен чем-то заниматься — по-прежнему ходят на работу, за продуктами, в кино и кафе (а затем пошёл / в КФС // (не понимая зачем я / всё ещё живу) // стрипы и крылышки были вкусные / пиво не продавали), читают и дарят друг другу книги (Жизнь и мнения / (моего мнения / разумеется / в момент написания / никто / не спрашивал / даже мама) / Тристрама Шенди, джентльмена / <…> / так и не нашёл / вещи / авангарднее этой), мухи садятся на этих жителей (жена сказала / что муха / меня / не ест // а откладывает / яйца // так я понял / что она / хочет детей / (пошёл мыться) // муха / а / не жена), птицы взмывают в небо или что-то клюют (а потом увидел / на тротуаре / обглоданного голубя // (искусство не воскрешает)) и так далее — ведь что еще делать? — пока тем временем все постепенно уходит под землю. 

С помощью подручных, скудных и немногочисленных, материалов (та́к молодой Кнут Гамсун ел свою плоть), игнорируя любые средства выразительности, любые рюши и кружева (будто даже не зная об их существовании) как условность и туман³, с черной детской беспечностью Больдт всех нас затягивает вслед за собой — но никогда не расскажет, как выбраться, потому что и сам не знает. Потому что в какой-то момент мы поймем, что уже́ были в этой воронке, что это мы́ пишем одно и то же стихотворение, скребем на стенах вокруг простые слова, и Больдт здесь ни при чем. Одиночество и разлад, невозможность. Никто не знает, как выбраться. Никто не утешится, никому не воздастся. Никто ничего не сталкивает в воронку, в провал, все и всё уже́ в ней: мы просто с криками бросаем свой нехитрый скарб вверх, в сторону неба. В ответ — всегда тишина и удары.

Как известно, единственная боль, которую можно терпеть, это боль чужая. Мы и терпим — читая, что-то там трактуя. Больдт пишет, лист тяжелеет, проваливается. Воронка растет (мы озираемся в ней). А ведь все начиналось — нет, не с точки — со звездочки-астериски — упавшей?.. С чего-то другого?.. С чего-то еще, у каждого — своего?.. Что еще делать? мы трактуем и рассуждаем, выносим оценки и встраиваем в иерархию (та́к работает «социально организованная действительность»), — пока животное выговаривает по слогам:

Лео, когда-нибудь / всё это закончится // и не нужно будет вздрагивать // ночной дождь / прекратится // а утром / я буду спать // а ты // прыгать / с ветки / на ветку // и петь // (мне так нравится / твое пение).

_______

1. Ср. у Лунина: «Субъект, объект, время, пространство, причинность, метафизика, логика… Детский язык!» (Лунин, Борис Семенович. Неслучайные заметы. — М.: Новое литературное обозрение, 2008. — С. 30.) ↩︎
2. Из интервью Больдта музею-резиденции «Арткоммуналка»: «Наверное, для всех очевидно, что если ты долго не ел, то будешь хотеть есть, а я действительно не задумывался об этом». Ср. у Друскина: «Увидев что-либо, я назвал его и оно стало». (Друскин, Яков Семенович. Дневники. — СПб. : Академ. проект, 1999. — C. 78.) ↩︎
3. Ср. у Земских: «Чтоб каждый мог найти в тумане / Несуществующих предметов очертания / И этим / Себя потешить». (Земских, Валерий. Но где там: Стихи 2017–2009 гг. — СПб, Издательский дом «Петрополис», 2020. — С. 29.) ↩︎