Мое знакомство со стихотворениями, о которых я хотела бы поговорить, случились с разницей в два года. Текст Фанайловой я прочитала после статьи «Сильнее урана», во время работы над дипломной работой. О стихотворении же Шварц узнала совсем недавно — и тут же прониклась идеей рассмотреть их вместе, так как общность темы и полярность стилей писательниц кажется мне особенно интересным аспектом.

Не скрою, на выбор текстов повлиял и глубоко личный мотив — стихотворения посвящены моей святой-покровительнице, житие которой я прочитала в детстве и которое надолго осталось в моей памяти.

Говоря о текстах, сложно представить двух более непохожих авторок, чем Елена Шварц и Елена Фанайлова, хотя в именах обеих, по некоторой иронии, уже звучит сходство.
Лирика Фанайловой — подчеркнута физична и зачастую поражает своим жестким, армейским взглядом, во многом сложившимся под влиянием журналисткой работы, неслучайно Александр Скидан называет эссе о творчестве поэтессы «История солдатки»¹. Поэтика Шварц же напротив, особенно религиозна, чувствительна и изобилует по-детски сюрреалистичными образами.
И тем интереснее, что за основу своих стихотворений полярные по стилю поэтессы² берут один и тот же сюжет — житие святой блаженной Ксении Петербургской. 

Ксения — одна из немногих женщин, канонизированных благодаря подвигу юродства, высшего вида христианского подвижничества. Сама концепция юродства двояка: с одной стороны, она несомненно относится к смеховой культуре, традиционно связанной с миром дьявола, с другой же стороны, юродство лежит в поле святости — спасении от всего мирского и греховного.

Есаулов в книге «Пасхальность русской словесности» пишет, что в этой форме подвижничества проявляется тенденция отвергать все устоявшиеся формы земной жизни как неистинные. Этим радикализмом, в частности, юродство отличается от монашества, где уход из мира организуется согласно особым правилам: юродивый же живет «в аду» погрязшего во зле мира, а не спасается в монастыре, для того, чтобы принести себя в жертву, чтобы другие спаслись. Юродивый берет на себя — и тем самым изживает — все зло мира³. 

Концепция подвига юродства сохранена у обоих поэтесс, особенно это касается текста Фанайловой: надевая мужской костюм и преступая социально допустимые нормы поведения, героиня отвергает тот самый привычный мир, входя в конфронтацию с окружающими, воспринимающими духовный подвиг как «фриковство» и «травестию».

Отдельно стоит упомянуть о мотиве переодевания — его можно проследить во многих русских сказках: царевна переодевается в мужской костюм, тем самым как бы обретая равную силу и голос в мире мужчин — на это указывает отсылка к Марлен Дитрих, женщине, первой надевшей брючный костюм. 

Интересно, что мотив переодевания у Фанайловой перетекает в лейтмотива шитья, от которого отрекается Ксения еще в начале стихотворения. Его можно считать, с одной стороны, отказом от традиционно женского и благопристойного занятия, с другой же –– как передачу заботы о своем земном облике Богу (или «Б-гу», как часто пишет Фанайлова), который становится ее личным модельером. Перекусывание нитки — своеобразный маркер разрыва с земным, с прошлой жизнью, которая была подчинена внешней атрибутике. Важен здесь и цветовой дуализм «белая нитка» и «черные от невской воды зубы» — лирическая героиня оказывается выше привычных бинарных оппозиций «плохо» и «хорошо».

У Шварц ассоциация с подвигом юродства, как мне видится, во многом достигается за счет стилистики письма: поэтесса отходит от гомоморфного стиха и стилизует его под традицию раёшника, придавая серьезной теме детскую окраску, что хорошо рифмуется с определением юродства, данным Есауловым — заставить «рыдать над смешным»⁴

Важные мотивы обоих стихотворений — телесность и удвоение, напрямую связанные с историей жития Ксении. Согласно житию, после смерти мужа Ксения говорила, что Андрей жив, а на кладбище погребена Ксения, носила его одежду и просила обращаться к ней по имени мужа. Шварц развивает тему жертвенности юродства с помощью расщепления героини: «Ксения Ксению в жертву принесла». Линия раздвоения далее продолжается и описывается буквально:

Выбегает из Ксении,
– Ату ее, быстрей.
И вот она уже –
Опять живой Андрей

Лирическая героиня совершает выход из тела, которое в видится мне метафорой христианского догмата о «бренной оболочке». Для поэзии Елены Шварц мотив метаморфозы достаточно типичен, и в тексте мы видим перетекание одного субъекта в другой (при неизменном физическом теле). Конечное разобщение мне видится продолжением концепции юродства — только «подтопленное» тело становится возможным местом обитания Христа. Отвергая жизнь земную, лирическая  героиня готовит место троим: себе, любимому человек и своему Богу.

Мотив трансформации героини более явно продолжает Фанайлова в следующей строфе: 

Ксения три дня отлежала на гробе,
Встала сильнее урана.

Хочется отметить, что словосочетание «Сильнее Урана» отражено в названии статьи Александра Скидана о женской поэзии в России, и в этом том контексте мне видится некоторая перекличка с прецедентным «Пророком» Пушкина, в котором лирический герой точно так же переживает метафорическую смерть и затем воскресение: «как труп в пустыне я лежал / И Бога глас ко мне воззвал». 

Однако у Фанайловой Ксения восстает не по зову божества, а как бы вопреки, не случайно Уран — древнегреческое божество, символ мужского начала и прародитель титанов. В другом значении слово «уран» (особенно для советского человека) — реминисценция незажившей раны Чернобыля. Фанайлова как бы наделяет свой героиню способностью перерождаться, преодолевая трагическое, «мужское» начало. 

Стихотворение Фанайловой, как мне кажется, можно метафорично прочесть как становление женского начала, которое переживает смерть и перерождается с новой силой. Облачение в мужской костюм (сходное с традицией литературной маски), использование мужских интонаций и обсценной лексикой, парадоксально, смещает мужское начало, «мужчину-Death», уступая силу женщине. Но не есть ли тогда женщина юродивая по своей самой сути, притягивая на себя зло, конвертируя его во спасение и любовь? Женщина же поэтесса в данной парадигме оказывается юродивой в квадрате.

Однако несмотря на возможность длинного разговора о гендерном аспекте, стихотворения Шварц и Фанайловой, прежде всего, на мой взгляд, посвящены теме любви как преобразующей христианской силы. Как ни парадоксально в контексте жития святой, оба текста повествуют о глубинных чувствах, но не об эросе, (который у Фанайловой часто сплетается с таносом, образуя единый организм), а скорее об агапэ, чувстве, подобному любви Бога к человеку. Здесь мне кажется важным упомянуть, что Елена Фанайлова, как ее лирическая героиня, пережила личную утрату, из-за чего текст можно рассматривать как рефлексию и веру в воскрешающую силу любви.

Если жизнь человека в христианской традиции — это искупление грехов и путь к жизни вечной, то лирическая героиня в обоих стихотворениях становится той, кто может эту жизнь подарить. Ксения дарит жизнь, но парадоксально, не ребенку, а любимому человеку, и в в этом мне видится глубинное осмысление пасхального мотива русской культуры — «Бог есть любовь», а значит любовь воскрешает.

Оба стихотворения, столько непохожие друг на друга, видятся мне единой историей о дуалистическом характере женской любви, дарующей жизнь земную и жизнь вечную. 

Фанайлова и Шварц, разными методами пишут о разобщении с земным, о традиционном противопоставлении быта и бытия и конечно же, о восприятии любви как о единой судьбы даже после смерти. 

ㅤ
____________

1.  Скидан А. В. Сумма поэтики. — М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 296 с. ↩︎
2. Я сознательно называю Фанайлову и Шварц «поэтессами», так как традиция называть женщин литераторов мужским существительным мне не близка ↩︎
3. Евасулов И. А. Пасхальность русской словесности . — М.: Кругъ, 2004. — 560 с. ↩︎
4. Евасулов И. А. Пасхальность русской словесности . — М.: Кругъ, 2004. — 560 с. ↩︎